Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 18 Снова в Москву

ВАЗ-2101 неторопливо катил по темной дороге между Ростовом и Батайском.

Виктор Викторович, вопреки моим ожиданиям, не задавал никаких вопросов, лишь изредка бросал косые взгляды и шумно сопел. Иногда поглядывал в зеркало, словно проверяя возможные хвосты. Его пальцы периодически барабанили по рулю, что говорило о том, что майор нервничал.

И все же я чувствовал, что первоначальное напряжение медленно спадает, оставляя после себя какую-то пустую и неприятную усталость. Встреча с Савельевым слегка выбила меня из колеи своей необычностью, но при этом еще и заставила пересмотреть некоторые вещи.

У моего дома бывший чекист остановил «Жигуль», но двигатель не заглушил. Повернулся ко мне. Его напряженное лицо в свете одинокого уличного фонаря выглядело бледным и ненастоящим, словно мрачная маска.

— Громов, — хрипло произнес он, выдержав паузу. — Я еще могу тебе доверять или уже нет?

Тяжелый вопрос повис в салоне «копейки». Я видел в глазах майора целый букет эмоций, которые перемешались между собой, но он все еще пытался их сдерживать. Там было не столько сомнение, сколько последняя попытка за что-то ухватиться в этом рушащемся мире. За последние два года жизнь Кикотя и впрямь перевернулась с ног на голову.

— Можешь, — твердно и уверенно произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что других вариантов у нас с тобой нет. Ты по-прежнему можешь мне доверять, и у меня от тебя тайн нет. Но все, о чем мы говорили с Савельевым в той квартире, касается только нас. А тебе нужно отдохнуть, ты как бомба с нестабильным часовым механизмом.

Он медленно кивнул, без слов. Налицо — принятие факта. Большего от него сейчас было не нужно.

— Хорошо. Не прощаемся.

Я распахнул дверь, вышел. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо. За спиной рыкнул мотор, и ВАЗ-2101, развернувшись, растворился в темноте двора.

Следующие две недели пролетели незаметно, в каком-то странном подвешенном состоянии. Лечебная физкультура сменилась настоящими тренировками — организм, хотя еще и помнил о ранении, уж почтиоправился, периодически даже сам требовал нагрузки. И если восстанавливающееся тело я еще мог как-то занять, то мысленно я вновь и вновь возвращался к разговору с лейтенантом Савельевым и его недоговоркам. Наверное, это отражалось на моем лице, потому что мать несколько раз спрашивала, все ли у меня в порядке и ничего ли не болит. И каждый раз я отвечал одно и то же, что просто задумался о том, какая же работа мне предстоит в будущем. Да и вообще о том, что будет дальше.

— Не думай об этом, у тебя еще неделя больничного. Лучше займи голову чем-нибудь светлым.

Решение пришло почти сразу — нужно непременно увидеть Лену. Не по телефону, а вживую. Обнять, почувствовать ее рядом, вдохнуть ее приятный запах. Хватит уже валяться дома, в четырех стенах и сторого соблюдать все требования, что я получил в госпитале.

Я не долго думая, собрал самые необходимые вещи и сказал матери, что утром еду к жене в Краснодар. Честно говоря, это давно нужно было сделать. Останавливал только один факт — в преддверии нового года, у них там какая-то проверочная комиссия работала, поэтому Лена уходила рано, а домой возвращалась поздно вечером.

На вокзале в Ростове царила предновогодняя суета. Пробираясь к кассам, я у комнаты хранения увидел майора Кикотя. Тот, в теплых штанах и темной куртке, молча стоял у стены с билетом в руке, к ногам его была прислонена большая, потертая спортивная сумка. Цепкий орлиный взгляд блуждал по остальным пассажирам.

Наши взгляды встретились. Я подошел ближе. Он коротко кивнул.

— В отпуск? — спросил я, указав на сумку. — Или по делам?

— В санаторий. В Кисловодск. Давно нужно было это сделать. Нужно и впрямь отдохнуть от всего, что накопилось, все переосмыслить. Кажется, я очень многие вещи понимаю не так, как нужно.

Меня это устраивало. Все правильно. Пусть отлежится, развеется и восстановит силы. Это хорошее решение еще и потому, что он теперь не будет путаться под ногами, а там глядишь, и впрямь, в голове, наконец, появится порядок. С Кикотем, когда тот мыслит трезво, еще можно было иметь дело. С параноиком в лихорадке, каким я увидел его недавно — нет.

— Хорошее решение, — сказал я искренне. — Отдыхай, организм не вечный.

— А ты куда намылился? — взглянул он на мой чемодан. — Уж не в Европу ли?

Я никак не отреагировал, но сказал правду.

— В Краснодар. К жене.

Он на мгновение замер, словно переваривая услышанное, затем кивнул, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на самое обычное понимание.

— Хм, тогда… Удачи тебе, Громов!

Он взял свою сумку и зашагал к платформе, растворившись в толпе. Хорошо, что он уезжает. Чекист слишком многое пережил, хорошо еще, что характер крепкий и сила воли железная — крыша только потому и не поехала.

Мой поезд прибыл в Краснодар под вечер, уже на закате. Сначала на такси заехал в цветочную лавку, купил там розовые розы, затем отправился в наш район. Вышел на соседней улице, а к нашему дому шел знакомой дорогой, сердце билось чаще — не от опасности, а от предвкушения. Ключ тихо и плавно вошел в замочную скважину. В прихожей было тепло. Пахло яблоками и ее духами — знакомый, родной запах. И еще ощущался запах какой-то выпечки, вроде пирога.

— Лена? — позвал я, сбрасывая куртку.

Из комнаты выбежала она. В простом домашнем платье, босиком. Увидев меня, замерла на секунду, а потом бросилась вперед. Я едва успел отправить букет роз на тумбочку, а куртку на вешалку. Затем торопливо поймал ее в объятия, подхватил и прижал к себе, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие вкусным шампунем. Она смеялась и плакала одновременно, целуя меня в щеку, в шею, в губы.

— Наконец-то, — повторяла она сквозь смех. — Наконец-то ты здесь, дома! Почему не предупредил?

— Ты же знаешь, я люблю делать сюрпризы!

— А я тут пирог испекла. Яблочный. Хочешь?

— Конечно, хочу! А ты как думала?

Эти четыре дня стали глотком чистой, безоглядной жизни.

Мы отгородились от всего мира стенами нашей маленькой, пусть и съемной квартиры. На второй вечер Лена устроила сюрприз. Когда я вернулся с прогулки, в комнате горели свечи — не парафиновые огарки, а настоящие, тонкие, в подсвечниках. Где она их только раздобыла? В углу стояла живая зеленая елка. Вернее, сосна. Вся в стеклянных игрушках, мишуре. Разноцветная гирлянда из крупных лампочек. На макушке притаилась небольшая ярко-красная звезда.

Честно говоря, я уже и забыл, как пахнет сосновая хвоя под новый год. Последние годы, включая те, когда я был в Афганистане, из головы практически выветрилось, что вообще-то на носу праздник и к нему нужно готовиться. Вся страна готовилась. В комнате вкусно пахло жареной картошкой с грибами, апельсинами. Стояла бутылка вина и маленькая шоколадка. В телевизоре беззвучно мелькали сцены из кинофильма «Девчата». Зато из динамиков «Веги» лился голос Юрия Антонова — «Поверь в мечту».

— Где ты все достала? — удивился я, оглядывая этот нехитрый, но безумно трогательный уют.

— Это секрет, — таинственно улыбнулась она, поправляя салфетку. — Сегодня у нас вечер как в кино. Как в «Служебном романе», только без Новосельцева и счастливый. А то у них там все так запутанно было.

Мы ужинали при свечах и свете гирлянды, разговаривали обо всем. О дальнейших перспективах, о моей службе, о том, что скорее всего, будем переезжать в Москву. Выяснилось, что Лена не испытывает какого-либо особого восторга от перспективы жить в столице СССР. Впрочем, как и я. Ну и что, что Москва?

Потом мы танцевали, медленно кружась посреди комнаты. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Я так боялась, Максим, — прошептала она. — Когда ты звонил из госпиталя… в голосе было что-то пустое. Я боялась, что уже не будет как раньше. Почему-то считала, что часть тебя может отстаться там.

— Ну нет, я такой же как и раньше. Только теперь осторожнее и умнее. — честно сказал я, гладя ее по волосам. — Ни одна из моих частей никуда не денется без твоего ведома!

Эти слова вызвали у нее улыбку.

Позже мы лежали на диване, укрывшись одним пледом, и смотрели в темное окно. Молчание между нами было не пустым, а насыщенным, полным взаимного понимания. В этой тихой, советской романтике — с догорающими свечами, шампанским и шоколадом. Музыкой, замечательной предпраздничной атмосферой. Друг с другом. А буквально на носу висел еще один праздник, мой двадцать второй день рождения, о котором я естественно даже и не думал. До него было еще три дня.

Вечер и ночь мы провели как и было положено, все-таки мы муж и жена. С этими моими заданиями, с госпиталем и тяжелым ранением, между нами образовалась некая пустота, без любви близости. Ситуацию исправили в лучших традициях, а спать легли аж под утро.

Утром четвертого дня, пока Лена была в институте, я позвонил матери. Трубку она взяла сразу, голос взволнованный.

— Здравствуй, сынок. Как вы там?

— Все замечательно, мам. Ты как всегда, волнуешься? Не переживай! Завтра я домой, а потом сразу же в Москву.

— Ой, сынок… После того звонка, о твоем ранении… Не буду о плохом. Кстати, хорошо, что ты про Москву вспомнил. Тебе дважды от какого-то Хорева звонили. Просили перезвонить.

— От Хорева? Когда?

— Да, примерно, часа полтора назад. Аж два раза. Какая-то женщина. Представилась секретарем Хорева. Сказала, очень срочно, чтобы ты перезвонил по известному номеру. У тебя что, новый начальник?

— Нет, все тот же. По крайней мере, пока тот же.

У меня внутри что-то ёкнуло. Откуда у полковника секретарь? До этого он всегда отвечал или звонил только сам, напрямую, без левых посредников. Вероятно, теперь настало более менее спокойное время и он вернулся обратно в свой кабинет⁈ Только вот если его секретарь звонила мне домой — это не спроста. Дело пахнет не учебными планами. Полковник Хорев же обещал, не привлекать меня к боевым операциям⁈ Неужели, что-то изменилось и меня вновбь хотят эксплуатировать как раньше? Ладно, посмотрим…

— Хорошо, мам, — постарался сказать я как можно более спокойно. — Ничего страшного, наверное, по дальнейшей работе. Все-таки новая должность, новое место. И не юг Союза, а самое его сердце!

— Ну, хорошо. Во сколько ты завтра приезжаешь? Вечером?

— Скорее всего, да. Постараюсь пораньше.

— Хорошо, буду ждать. Лене привет передавай.

— Обязательно! Все мам, до встречи.

Я положил трубку, затем набрал известный мне номер полковника Хорева. Трубку сняла женщина, вероятно, та самая секретарша. Голос сухой, профессиональный.

— Старший лейтенант Громов? Подождите минуту, генерал-майор Хорев сейчас на другой линии.

Услышав эти слова, я приятно удивился. Надо же, Хорев что, получил очередное воинское звание? Генерал-майор, это уже серьезно. Другой уровень. Ну, учитывая, сколько операций мы выполнили под его руководством, это и не удивительно. Командование не могло не заметить, что почти все операции под его командованием были успешны. И верно, его вклад, пусть и нашими руками, в исход войны в Афганистане сложно было недооценить. И ведь он не скрывался где-то вдалеке, сам был в Афгане — мотался туда-сюда. И вот, спустя время, его все-таки подняли вверх. Это хорошая новость, главное, чтобы человек не испортился и нос слишком высоко не задирал. Оно же как, чем выше поднимешься, тем больнее упадешь. И это без исключений.

Через секунд сорок в трубке раздался шум, потрескивание. А затем и знакомый, теперь еще более весомый голос.

— Громов? — в знакомой манере переспросил тот. — Рад тебя слышать. Как здоровье, как самочувствие, Максим?

— Жить буду, товарищ генерал-майор! Больничный, правда, заканчивается… — отозвался я, чуть улыбнувшись. — Кстати, разрешите поздравить вас с присвоением очередного звания? Пусть оно не будет последним, а должность стремится расти еще выше!

— Спасибо, старлей! — голос его потеплел. — Во многом это твой вклад и твоей группы. Всех вас. Но, давай пока эту тему опустим, тут есть кое-что поважнее. Значит, слушай внимательно… Пока что моя новая должность, род деятельности и круг задач не разглашаются. Для тебя это меняет лишь то, что теперь твои отчеты и аналитические выкладки будут иметь больший вес. Я по-прежнему твой начальник, только теперь более «кабинетный»… Но спрос соответствующий. Смотри, есть к тебе серьезный разговор и… Ну, это скорее, просьба профессионального характера. В Москве ты должен быть послезавтра, полетишь из Крымска, напрямую в Чкаловский. Игнатьев обо всем договорился, так что сложностей быть не должно.

— Понял вас, товарищ генерал-майор! — затем подумав, прямо в лоб спросил. — Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы же помните о нашем разговоре в госпитале? — вздохнул я. — Я больше не в том состоянии, чтобы по горам с автоматом бегать.

— Не переживай, помню. Не будешь. Вот приедешь, тогда и все и обсудим. Все, до встречи.

Раздалась серия монотонных гудков. Я вернул трубку на место. Хмыкнул.

Не нравилось мне, что Хорев хочет побеседовать. Значит, там что-то важное. Что, вновь взялся за старое? Решил засунуть меня на очередное задание, потому что Родине угрожает опасность?

Ну уж нет, с меня хватит. Что, кроме Громова больше толковых людей во всем ГРУ СССР нет? Честно говоря, я знал, что так будет. Чувствовал. Хорев во мне уверен, я удобный человек. Первоклассный инструмент для решения проблем. Да только мне-то это зачем?

Ладно, поглядим, что ему там нужно.

Через два дня я был в Москве — все прошло как по часам. Правда, день рождения я встретил сидя в самолете. Ну, ничего страшного — не расклеюсь. Хотя, конечно, где-то в душе слегка щемило — хотелось по-человечески, как у всех. Тем не менее, я знал, что родные и друзья, поздравили бы, будь у них такая возможность.

На аэродроме меня уже ждала отдельная машина, строго с одной целью. Однако, меня привезли не в академию имени Фрунзе, а в массивное, безликое здание на окраине города, больше похожее на НИИ или закрытый КБ. ЧТо это за место, я не знал. Даже удивился, неужели Хорев ждет меня здесь?

Но водитель «Волги», перед тем как уехать, напоследок, передал мне плотный запечатаный конверт из желтой бумаги. На нем было написано — «Громову М. С., лично в руки».

Внутри боказалось короткое сообщение от майора Игнатьева. Тот оперативно сообщал, что встреча с генерал-майором временно переносится. На неопределенный срок. Я облегченно выдохнул — честно говоря, меня напрягала вся эта загадочная неопределенность, наведенная Хоревым по телефону. Да, он теперь человек еще более занятой, чем раньше, а поэтому и график дел менялся буквально на ходу. И я из него только что вывалился. Но это не значило, что он про меня забыл. Все еще впереди.

Убрав конверт в карман, я неторопливо направился к главному входу.

На проходной — строгий пропускной режим. Пропуск на меня уже был подготовлен.

Внутри — тихие коридоры, за дверями с цифровыми кодами. Меня определили в отдел, гордо именовавшийся «Сектором стратегического моделирования». Коллеги — бывшие разведчики, аналитики с профессорскими званиями и молчаливые офицеры с глазами, видевшими слишком много. Здесь не учили стрелять или минировать. Здесь учили думать, предвидеть, вычислять ходы противника за десять шагов вперед. И это оказалось даже немного сложнее, чем штурмовать ущелья. Здесь ошибка стоила не одной жизни, а тысяч, если не больше. Впрочем, чего удивляться? Анализировать я умею, а импровизировать — тем более.

Шел день за днем. Я постепенно втягивался, работая то с картами, то со сводками или биографиями. Это была полностью бумажная работа. Мозг, заточенный годами на тактику выживания и импровизации, теперь требовалось переключить на стратегию, на паттерны, на многоходовки. Это была своя война. Без шума, но оттого не менее смертельная.

Прошло несколько дней. Вот вот должен был стукнуть 1988 год. Я уже начал выдавать первые свои предположения по ситуации в Восточной Европе — не сухие выводы, а живые, почти интуитивные цепочки, построенные на мелочах: кто с кем пересекался на конференциях, какая статья внезапно появилась в западной прессе, чей родственник неожиданно получил разрешение на выезд из Союза и по каким делам. Мои младшие начальники слушали, иногда хмурились, но кивали — мой «ненормальный» опыт полевой работы часто давал неожиданные ракурсы, которые «пропускались» более опытными кабинетными товарищами.

Двадцать восьмого декабря, в конце тяжелого рабочего дня я остался в кабинете, пытаясь увязать в одну картину разрозненные данные по Польше. Были сведения о том, что американцы засунули туда свой нос, переключившись с Ближнего Востока на другой ракурс. В дверь постучали и неожиданно вошел майор Игнатьев. В его руке была не папка, а один-единственный фотографический снимок. Он положил его передо мной на стол.

— Смотри… — коротко произнес он. Не было ни приветствия, ни чего-либо еще. Только одно слово.

На снимке, снятом скрытой камерой, в полутемном зале какого-то ресторана сидели двое. Один — мужчина европейского вида, в дорогом костюме. С дипломатом. Второй — тоже мужчина лет пятидесяти, но с жестким, аскетичным лицом, в простом и качественном советском пиджаке. Я его никогда не видел, но черты лица будто звенели в памяти какой-то далекой струной.

— Кто это? — спросил я.

— Это Сыщик! Известный «журналист», работающий на британскую разведку. Второй… — Игнатьев сделал паузу, его голос стал тише. — Второй — сотрудник Первого главного управления КГБ. Кадровый разведчик-нелегал. Специализация — научно-техническая разведка в области аэрокосмических систем. Последние пять лет работал в Штутгарте под легендой инженера-экспата. Считался одним из наших лучших источников по технологии «Стелс».

Я посмотрел на снимок, потом на Игнатьева.

— И что он делает за одним столом с британским «журналистом» в нейтральном кафе? Обменивается рецептами штруделя?

— Нет, не угадал, — холодно сказал Игнатьев. — Он должен был выйти на связь три недели назад. Но мы наблюдаем только молчание. А этот снимок пришел сегодня утром по каналу, который мы считали надежным. Но здесь есть деталь.

Он ткнул пальцем в край фотографии.

— Видишь, у нашего человека на столе? Рядом с бокалом?

Я присмотрелся. Рядом с рукой разведчика лежала небольшая картонная упаковка. Нечетко, но можно разобрать знакомые очертания и надпись: «Marlboro».

— Сигареты? — уточнил я. — И?

— Конкретно эти сигареты, — сказал Игнатьев, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видел перед самыми опасными вылазками, — в свободной продаже в ГДР появились только в прошлом месяце. Их партию завезли для дипломатов и сотрудников западных представительств. Наш человек в Штутгарте их курить не мог — его легенда этого не допускала. Он курил «Roth-Händle». Всегда. Это не наш человек.

В комнате повисла ледяная тишина. Мозг, уже настроенный на аналитику, выдал мгновенную, пугающую цепочку.

— Выходит, это не просто встреча, — тихо сказал я. — Это демонстрация? Провокация? Подстава? Но зачем?