Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 17 Непростой разговор

От услышанного я замер на месте. Удивился, но постарался не подавать виду.

Это лейтенант Савельев? Тот самый Алексей Савельев, чье имя впервые всплыло, когда в конце апреля 1986 года я, будучи на первом сложнейшем задании, вдруг вспомнил, что 26 апреля рванет Чернобыльская АЭС. Тогда, с помощью спасенного мной из плена советского шифровальщика, фамилии которого я уже и не помнил, спешно слепил фиктивную шифртелеграмму, содержимое которой отражало ближайшее будущее атомной электростанции. И крупнейшей техногенной аварии, которая должна была произойти… В моем времени это произошло — последствия были масштабны и хорошо известны каждому.

Я тогда не успел дать ходу документу — сразу после посадки меня унесли с аэродрома раненым, без сознания. Время было упущено. А спустя три дня выяснилось, что некий Савельев уже проделал всю работу и каким-то образом предотвратил то, что намеревался сделать и я. Только не своими руками.

Далее, когда я попытался навести справки, меня грубо остановили и ясно дали понять, чтобы я не совал нос куда не просят. Черненко знал про Савельева, знал про то, что он сделал, но мне четко определил границы. Майор Игнатьев тоже пытался узнать это по своим каналам, но и там ничего не вышло. Про Савельева просто ничего не было известно. И все. А потом, спустя столько времени, все вдруг изменилось…

И сейчас этот человек сидел передо мной, спокойный, как питон. Будто бы мы заранее договорились встретиться в этой пустой квартире за чашкой чая. Оружие в моей руке нисколько его не напрягало, что тоже наводило на определенные мысли. С хладнокровием и самообладанием у него тоже все в порядке.

Я сдержал эмоции. Только бровь чуть дернулась. Этого он, наверняка, не заметил.

Рядом стоял Виктор Викторович, превратившись в статую недоумения и кое-как сдерживаемой ярости. Его мозг явно не справлялся с перегрузкой, потому что я видел, как тряслась рука с зажатым в ней пистолетом. Само собой, такой непростой персонаж как Алексей, автоматически попал в прицел майора, естественно с ярлыком — «предатель, шпион, опасная личность». И сейчас у него не было ни одного инструмента, чтобы выяснить, лжет Савельев или нет.

— Громов, это что за цирк? — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Это же ловушка! Он тебя пытается сбить с толку. Я знаю, что бывает в таких случаях!

Мне вдруг как-то сильно захотелось сейчас все изменить. К Алексею было слишком много вопросов, накопившихся заранее. Но задавать их при бывшем чекисте, особенно зная его паранойю насчет предательства, работы иностранных структур и прочего не вписывающегося в рамки чести и преданности Родине чекиста. Разговора просто не получится. Сейчас он тут лишний.

— Это не цирк, Виктор, — сказал я медленно и тихо, не отрывая взгляда от серых, слишком спокойных глаз Савельева. — Это следующий уровень. Сложная игра, в которой мы все — фигуры. Просто некоторые осознают это раньше.

Я медленно опустил свой пистолет, но не убрал его совсем. Палец остался на спусковом крючке. Взгляд Савельева скользнул по стволу, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Этот спокойствие било по нервам сильнее любой угрозы — я тоже так умел. Но, кажется, он здесь был подкован лучше, чем я. Однако, почему? На вид, ему как и мне, почти двадцать два. Ну, ладно, до двадцати пяти. Лейтенант. Откуда же такой поразительный самоконтроль? Такому в школе КГБ не учат. Или учат⁈

По лицу Кикотя было видно — как бы он сейчас не наломал дров. Крушение самолета, плен, схватки между «куклами» в лагере смерти, ранения, стремительное бегство из Пакистана. Отношение руководства к пропавшему сотруднику, которого даже никто толком не стал искать. Само собой он видел отношение к себе, почувствовал, что стал ненужным. Все эти события не прошли бесследно, вероятно слегка пошатнули его психику и теперь я не был в нем уверен, как раньше.

— Виктор Викторович, — твердо, но спокойно обратился я к Кикотю, не поворачивая головы. — Спустись вниз. Посиди в машине, пожалуйста. Подожди меня.

Он аж поперхнулся от возмущения.

— Ты что, совсем? Оставить тебя здесь с ним? — яросто возразил он. — Он же не пойми кто! Ты что, ему веришь? Он может быть как нашим, так и не нашим. Стоило ему заговорить, как ты, Громов, сразу стал другим. О чем это говорит? Перед тобой враг! Помни, зачем мы сюда пришли! Или ты уже поверил в эту сказку про «наблюдение» и операцию, что они тут, якобы, развернули⁈

— Спустись, — повторил я, и в голосе впервые зазвучала команда. Та самая, что не терпит возражений. — Это не про доверие. Это про то, что нам нужно поговорить начистоту. А с твоими… эмоциями, это будет невозможно!

Кикоть смерил меня тяжелым взглядом, полным подозрения и старой, хорошо знакомой мне неприязни. Он задержал дыхание, словно собираясь что-то выпалить, но потом лишь резко выдохнул. Он не проиграл, но инициативу утратил однозначно. И он это понимал.

— Ладно, Громов. Решай сам, опыт у тебя в таких делах есть. Только не забудь — думай наперед. Одна ошибка здесь, и всё. Тебя просто сотрут. Или того хуже, превратят в такого же, как он. — Он кивнул в сторону Савельева, бросил последний ядовитый взгляд и, развернувшись, засеменил к выходу. В прихожей хлопнула дверь. Можно было не проверять, его здесь нет.

В комнате воцарилась давящая тишина.

За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая стены в сизые тона. Я остался стоять посреди комнаты, периодичеки ощущая тупую боль под ребрами — напоминание о пуле генерала Хасана. Еще долго меня будет преследовать это чувство.

Алексей Савельев по-прежнему сидел за столом, его руки лежали ладонями вниз на столешнице. Теперь он изменил позу, смотрел прямо на меня, и в его взгляде читалось не терпение, а усталое понимание. От него исходила непоколебимая уверенность, сбивающая меня с толку.

— Ну вот, — тихо произнес он, спустя несколько секунд. — Остались только мы. Вы хотели встречи. Я, в общем-то, тоже. Только представлял себе ее несколько иначе. Без оружия и выброшенного на обочину параноидального майора на подхвате. Так зачем, Максим Сергеевич? Зачем вы искали меня?

Вопрос повис в воздухе. Я сделал шаг к стулу у противоположной стены, медленно, стараясь не морщиться от боли, опустился на него. Пистолет положил на колено, но не выпустил из рук.

— Для начала, предлагаю перейти на «ты». Так проще говорить. Возраст у нас примерно одинаковый, а эти штучки чекистов, про официальный тон разговора и подчеркнутую вежливость — от этого уже тошнит просто.

— Хорошо! — кивнул тот. — Чем я тебя так заинтересовал, что даже наш общий знакомый Алексей Владимирович удивился⁈

— Не буду много говорить, хотя, тут уж как получится… Шифровка, — сказал я прямо. — Лагерь в Пакистане, лето восемьдесят шестого. В американском штабе, мне случайно попалась шифртелеграмма. От кого и для кого, почему там, а не где-то еще… Я не знаю. Там был текст о планируемой диверсии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС. Я уже не помню точный текст, но там отчетливо стояла дата. Сроки исполнения, цели. Все в общих чертах, но суть была ясна. ЦРУ каким-то образом хотело устроить в Чернобыле серьезную катастрофу. Я вывез документ оттуда, но получил ранение и по прибытии на авиабазу, меня вынесли оттуда полуживого. Документ просто не успел дойти до нужных людей. А когда я очнулся, то с удивлением узнал, что аварии не произошло. Вернее, она произошла, но совсем не такая, о какой говорилось в той бумаге. Не крупная диверсия, с сильным радиационным загрязнением. А ты… Ты оказался там. И каким-то образом все предотвратил. Как?

Савельев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемой маской. Когда я закончил, он отвел взгляд в сторону, к темнеющему окну, и несколько секунд молчал. Казалось, он решал, с какой стороны подступиться к пропасти, полной секретов.

— Ты ошибаешься в самой постановке вопроса, — наконец произнес он. — Я ничего не «предотвращал». Я невольно был частью большой и сложной системы, которая должна была не допустить худшего. Информация из разных источников стекалась, анализировалась. Ты сам сказал, шифровка была от кого-то и кому-то. И это не единственный источник. Я заподозрил подготовку к диверсии намного раньше того факта, что ты обнаружил. Кстати, странно, чего эта шифровка делала в Пакистане, за четыре тысячи километров от Припяти? Ну, это ладно… Были подозрения, были риски. Моя задача была — минимизировать эти риски на месте. Что я и сделал. Там были свои проблемы, я получил ранение, но так или иначе, дело было сделано.

— Да-да… Это пустые слова, — холодно парировал я. — «Минимизировать риски»… Сложная система… Там был конкретный план, Савельев. Конкретные люди, которые хотели только одного, без каких-либо отступлений. Ты их нашел, да? Обезвредил? Или с ними… договорился? Как, черт возьми, тебе это удалось?

— Работа была проделана, — его голос стал жестче, в нем впервые прозвучала сталь. — И она завершена. Детали — не твоего ума дело. Такое не рассказывают. Такое забывают! Но я одного не пойму, а у тебя-то почему такой открытый интерес к этому? Даже слишком. Я видел текст той шифровки, о которой ты говоришь. Там минимум информации, почти ничего можно сказать. А твое поведение сейчас говорит о том, что ты как будто бы знаешь больше обо всем этом, чем там напечатано! Выглядит несколько странно. И еще, ты не случайно назвал диверсию аварией… Почему?

Ага, теперь уже он пошел в атаку, начал продавливать меня. Заподозрил что-то? Ну, пусть попробует меня раскусить!

— Потому что авария и произошла! — уверенно ответил я, не моргнув и глазом. — Разве нет? Я уже был в Припяти, видел там атомную станцию. Четвертый энергоблок, закрыт на длительный ремонт. Там краны повсюду, часть здания разобрана. Я уточнял у местных жителей, что в апреле 1986 на станции действительно произошла авария, которая вывела из строя там что-то важное по безопасности. И официально, это была не диверсия. Но я-то знаю, что там планировалась именно диверсия, которую готовило ЦРУ! Это уже потом комитетские придумали для населения атомограда, для персонала станции, чтобы они лишний раз не паниковали. Всего лишь грамотно сотворенная легенда, не более. Чтобы скрыть, что там произошло на самом деле. И ты, Савельев, был там. Был непосредственно на месте. Будешь отрицать?

— Нет. Не буду. Я действительно долгое время находился там, наблюдая. Диверсия могла произойти когда угодно. И кстати, это не закончилось в апреле 1986 года, все имело продолжение. О котором мало что известно. Но повторюсь, вопрос с Чернобылем закрыт. Окончательно. Рекомендую забыть и сосредоточиться на том, что сейчас действительно важно.

Меня передернуло от этой уверенной, казенной уклончивости. За каждой такой фразой стояла масса несказанного, намеренно забытого. Потому что так было нужно. Это я понимал. Кто я такой, чтобы ему откровенничать со мной и выдать все, как есть? Савельев еще тот тертый калач, такого раскусить будет крайне сложно. Он мне чем-то меня самого напоминал, но вот чем, я пока не понимал.

— Забывают те, кто не носит в груди пять миллиметров от своей смерти из-за таких вот «завершенных работ», — проворчал я. — Ладно. Не хочешь про Чернобыль — не надо. Давай про сегодня. Про то, во что мы с Кикотем вляпались. Он прав? ЦРУ снова взялось за старое?

Савельев кивнул, явно довольный сменой темы. Видно было, что он напрягся, хотя и пытался это скрыть. Он явно знает куда больше, чем говорит. И зачем-то пытается выдать мне желаемое за действительное!

— Прав. Но масштаб иначе. Это не про тебя лично, Громов. Ты им интересен, любопытен. Опасен. Но по сути, ты всего лишь разменная монета. Один человек, которого легко остановить, раздавить, заставить исчезнуть. Им нужен не солдат, даже не офицер, пусть и успевший им здорово нагадить. Им нужен простой и проверенный доступ на самый верх. К процессам, к решениям, к политическим решениям в руководстве страны. Всегда, когда заканчивается одна война, начинается либо другая, либо передел сфер влияния. Я знаю, что это ты вычислил Калугина… Остановил заговор в верхушке КГБ. Теперь ЦРУ нужны новые рычаги внутри нашего руководства. Постоянные, надежные. И с этим у них пока что плохо. Но работа ведется, это уже не новость.

— Вербовка? — констатировал я.

— Глубже. Не просто вербовка. Создание агента влияния. Человека, который будет искренне считать, что действует в интересах страны, но на самом деле будет продвигать чужую повестку. Как марионетка, которой будет руководить опытный кукловод. Такие, как Горбачев и глазом моргнуть не успеют, как уже все изменилось. На него уже сейчас оказывается нужное влияние, чтобы изменить некоторые ключевые решения. СССР не будет ориентироваться на Америку. Это не в интересах советского народа. Калугин не единственный — это самый опасный вид. Его почти невозможно вычислить, пока не станет слишком поздно.

— Ты поразительно много знаешь для простого лейтенанта КГБ! — хмыкнув, заметил я. — Откуда такая информация?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Повторюсь… Работа после разоблачения генерал-майора Калугина только началась. Процесс идет и он не останавливался. У нас есть несколько… сомнительных кандидатур, из числа высшего руководства. Люди на ключевых постах, которые проявляли необъяснимый интерес к некоторым западным программам, имели нестандартные контакты во время зарубежных командировок. Их двое-трое. Возможно больше. Пока идет только наблюдение и анализ. Любое неверное движение — и мы спугнем не их, а тех, кто ими управляет. Тех, кого мы действительно хотим поймать.

— Это ты про что говоришь? Про то, что Советский Союз пытаются развалить?

— Да. Это давно не новость.

Я чувствовал, что Савельев очень хитроумно выскальзывал из ловушек, в которые я пытался его загнать. Он тоже делал такие же ходы, но и я не уступал. Это была дуэль на диалогах. Черт возьми, да кто же он такой?

Меня на мгновение посетила мысль, а что если он такой же, как и я? Из будущего! Так же умело шифруется, очень толково и ловко контролирует свою речь. Изворотливый, много знает. И хорошо управляет ситуацией. Ранее я таких как он не встречал. Что-то в этом Савельеве меня настораживает. Думаю, это не последняя наша встреча.

— И как они будут работать? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это была уже не война в горах, это была тихая, невидимая борьба в кабинетах, от которой зависело все.

— Классика, — усмехнулся Савельев беззвучно. — Компромат. Подставные ситуации, «случайные» знакомства с нужными людьми за границей, постепенное склонение к «сотрудничеству» под благовидными предлогами — обмен информацией для «мира во всем мире», научные контакты. Потом — первая просьба, небольшая. Потом — вторая. А там уже и крючок сидит глубоко. Сейчас они на стадии изучения, выявления слабостей. Активная фаза, я думаю, начнется после Нового года, когда все вернутся с праздников, начнется планирование рабочих поездок на весну. События в Афганистане изменили картину мира, теперь СССР уважают, боятся. Но по-прежнему Запад и Европа пытаются изолировать нас от остального мира. Железный занавес должен упасть, но когда именно, этого никто не знает.

Я молча переваривал услышанное. Комната окончательно погрузилась в темноту, лишь тусклый свет из окна выхватывал силуэт Савельева и бледное пятно его лица.

— И какая у меня в этом роль? Приманка? — спросил я наконец.

— Пока — никакой, — он покачал головой. — Ты вне игры, Громов. Ты должен выздороветь, занять свою кафедру в Академии, погрузиться в аналитику. И наблюдать. Прочувствовать новый статус, доступ к информации, к людям… Ты будешь видеть то, что не всегда видят другие, прикованные к конкретным операциям. Если заметишь в Академии что-то… странное в поведении, в запросах, в интересах некоторых высокопоставленных товарищей — ты знаешь, куда идти. Ко мне. Или сразу к Черненко. Хм, уже поздно. Пожалуй, пора заканчивать…

Он решительно встал, его тень растянулась по стене. Он подошел к окну, выглянул в темноту двора.

— Кикоть волнуется не зря. Про таких в шутку говорят — это дырка в заборе. Через него можно действовать, а он этого не понимает. Ищет не там. Но он же это хороший замотивированный помощник, инструмент. Через него можно начать контролируемую утечку, подкидывать ложные данные, вести свою игру. Но для этого его нужно… успокоить. И взять под колпак. Сможешь?

Я медленно кивнул. Тоже поднялся, пряча пистолет за пояс. Слабость от напряжения и долгого сидения давала о себе знать.

— И что же… Вся эта история с «кротом» не спектакль для меня?

— Не уверен, — честно признался Савельев, обернувшись. Его лицо в полумраке было неразличимо. — В этом и есть скрытая работа. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Я лишь просчитал вероятности. Слишком много нестыковок. И мне кажется, что ты — человек, который не любит, когда им пытаются управлять. Будь самим собой, Максим Сергеевич.

Внизу, во дворе, резко чихнул мотор, и фары «Жигулей» на секунду осветили стену дома. Кикоть давал знать, что теряет терпение.

— Мне пора, — сказал я.

— Да, — согласился Савельев. Он снова стал тем самым невидимым офицером, тенью в системе. — Жди контакта. Не раньше начала января. И, Максим Сергеевич… береги себя. Пять миллиметров от сердца — это не шутка. Враги теперь будут другого рода. Они бьют не в грудь из автомата, они бьют по репутации, по карьере. И по близким. С этим я тоже сталкивался. К сожалению.

Я уже взялся за ручку двери, когда его голос снова остановил меня, тихий, но четкий в темноте.

— И насчет Чернобыля… ты прав. Там были конкретные люди. И с ними разобрались. Только способ был… не такой, как пишут в уставах. Иногда, чтобы предотвратить взрыв, нужно вовремя отключить не тот провод, а того, кто его держит. Понимаешь?

Савелеьв говорил завуалированно, какими-то иносказаниями. Путал меня, причем намеренно.

Я понял. Понял слишком много. И от этого стало еще более волнительно.

Не ответив, я вышел в темный коридор, захлопнув за собой дверь в квартиру, которая была не жилищем, а лишь оперативной ловушкой. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как за спиной, за тонкой преградой двери, стоит человек, который для меня пока непреодолим. Но все когда-нибудь, да ошибаются. Я его переиграю. А пока будем ждать, чего они там с Черненко задумали…