Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 15 Дом

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Лена медленно отвела меня к дивану, усадила, сама опустилась рядом, не отпуская моей руки. Её пальцы были холодными и слегка дрожали. Видно было, что волновалась перед встречей.

— Расскажи, — тихо попросила она. — Всё. Как было на самом деле. Когда, ещё летом со мной связался кто-то из твоих командиров и рассказал, что ты ранен и находишься в госпитале, я себе места не находила. Хорошо, что почти сразу ты и сам позвонил.

Я посмотрел в её глаза — тёмные, глубокие, полные твёрдой решимости знать всю правду. Скрывать от нее суть моей военной службы больше не было сил. Да и не хотелось. Устал я все время бояться рассказать ей правду.

— Хорошо, но это довольно долгая история. В общем, я не офицер секретного отдела, Лен. Я — командир разведывательно-диверсионной группы ГРУ, — сказал я ровно, глядя прямо перед собой. — Группа «Зет». Та самая, о которой в газетах не пишут. О ней мало кто знает. Более того, с недавних пор, её нет ни в одном штатном расписании. Мы существуем, мы работаем, но про нас молчат. А началось все с Афганистана, уже давно.

Я не знал, какой реакции от нее ждать. Но она лишь крепче сжала мою руку, будто бы боялась, что я исчезну. Конечно же, она давно уже догадывалась, что я не просто офицер. Да и сама она очень проницательный человек, в этом я уже много раз убеждался.

Жена разведчика — вовсе не жена офисного клерка, а у Лены еще и отец половину жизни в армии. Само собой, она такие вещи чувствовала чуть ли не на лету. Мои слишком долгие отлучки, необъяснимые «учения», шрамы, которые я списывал на нелепые несчастные случаи, и этот постоянный, пусть и невидимый груз за плечами, который она также чувствовала.

— Последнее задание было в Афганистане, — продолжил я, подбирая слова, которые не раскроют лишнего, но дадут понять суть. — Надо было взять влиятельного мятежного генерала, один из тех, кто стоял за началом гражданской войны в Афганистане. Он готовил крупную диверсию на нефтедобывающем заводе, который был под контролем правительственных войск и где были специалисты, учившиеся в Союзе. Всё пошло не по плану с самого начала. Мы скрытно проникли на объект, но генерал оказался хитрее и осторожнее. Устроил показательную казнь заложников, чтобы снять это на камеру.

Я опустил детали про инициативу Смирнова, про взрыв бочки с горючим, сдетонировавших боеприпасов. Детали самой схватки. Такие подробности ей знать ни к чему.

— В общем, нам удалось сорвать казнь. Поднялся хаос. Мы устранили его правую руку, а сам генерал коварно сбежал. Задание нужно было выполнять, поэтому мы сразу же отправились за ним. Сумели пробраться в старый гарнизон, где он укрылся. Там был бой.

Лена слушала, не перебивая. Её взгляд был прикован к моим губам, словно она читала по ним невысказанное.

— Генерала мы взяли. Живым. Он был нужен, чтобы обезвредить взрывчатку. Но когда, как мы считали, всё уже было кончено… Он выхватил пистолет у одного из наших. Успел выстрелить мне в грудь. Пуля попала между пластинами бронежилета.

Моя рука непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где под рубашкой, за повязкой еще скрывался свежий, розовый шрам. Лена проследила за движением, и её лицо на мгновение исказила гримаса боли — онк как будто бы примерила это чувство на себя.

— Пуля прошла недалеко от сердца, — выдохнул я. — Как сказал хирург, оперировавший меня — повезло. Мои бойцы не дали мне истечь кровью, ты их видела на свадьбе. Самарин, Смирнов, Шут… На вертушке меня доставили на военный аэродром. Потом — санитарный рейс, операция в Ташкенте, затем уже сюда в Москву.

В комнате повисла тишина. За окном шумел холодный дождь.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она наконец, и её голос прозвучал удивительно спокойно. — Я же чувствовала. Все это время… Я думала, ты в штабе где-то, пишешь бумаги. Работаешь с техникой. Или, может, личный состав обучаешь, на стрельбах там или еще где. Ты же какое-то время был на пограничной заставе, так?

— Было такое, там я действительно был на практике и тогда все прошло хорошо.

— Я догадывалась, Максим. Почему ты молчал? Ты мне не доверяешь, что ли?

Я осторожно обхватил её руки своими. Они были всё такими же холодными.

— Не в доверии дело, солнце. Чем меньше ты знала — тем безопаснее было для тебя. И для меня. Это не просто секретность. Это защита. Характер работы у меня такой, что если нельзя достать меня, могут попробовать через тебя. Если бы кто-то очень захотел добраться до меня таким образом, представь, что могло бы быть? Лучше уж думать, что ты жена офицера-тыловика.

— Я твоя жена! — в её голосе впервые прорвалась сдавленная обида. — Я должна делить с тобой всё. Не только радость, но и этот груз. Чтобы он не раздавил тебя одного.

— Этого бы не произошло, — я попытался улыбнуться, но получилось криво. — Теперь всё кончено, Лена. Война, лично для меня, закончилась в тот момент, когда я попал в госпиталь. Ранение слишком серьёзное, да и сам я понимал, что давно пора слезать с того крючка. Теперь, меня, можно сказать, списывают с поля. С января — преподавательская работа в военной Академии. Кабинет, карты, лекции для молодых. Еще аналитическая работа в Генштабе. Больше никаких гор, никакой стрельбы. Спокойная, тихая служба. В городе.

— В Москве?

— Ну, точно пока сказать не могу. У меня и самого информации немного.

Она долго смотрела на меня, словно проверяя, не пытаюсь ли я ее как-то перехитрить. Потом медленно кивнула, и из её глаз выступили слезы.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я, и это было чистой правдой. На тот момент.

Ведь как ни крути, а жизнь военного, это сплошная перетасовка планов. Сегодня ты уходишь в отпуск, а завтра его уже как бы и нет. Вечером ты должен быть дома, а тебя внезапно в наряд или в командировку пихают и никого не волнует, какие у тебя там были планы. Не нравится, увольняйся. Только и это не всегда дают сделать спокойно…

Мы проговорили ещё примерно час. О будущем. О том, как она ждала, как опасалась отвечать на поступающие звонки. О том, как она своей настойчивостью выпросила у майора Игнатьева этот короткий, тайный визит в Москву, лишь бы увидеть, что я живой и у меня все на своих местах. Я не рассказывал ей про Сирию, про лагерь смерти в Пакистане, про боевую задачу на территории Ирана. Не говорил про то, как Шут хладнокровно бил по душманам из своей СВД, а Герц мастерски вгрызался в чужие эфиры. Через что мы проходили на боевых выходах и что оставляли за собой. Эти истории так и остались где-то далеко. В моей памяти. Вываливать такие подробности жене — значило сделать её соучастницей. Волноваться ещё больше. А ей и без того достаточно.

Когда время истекло, мы обнялись у двери. Её объятие было осторожным, но крепким. Несколько минут стояли и не хотели отпускать друг друга.

— Выздоравливай! И самое главное, возвращайся! — прошептала она в плечо. — Обещанного три года ждут. А я столько не хочу.

— Скоро, — пообещал я. — Скоро всё наладится.

Игнатьев ждал в машине, глядя в лобовое стекло усеянное каплями дождя. Когда я устроился на пассажирском сиденье, он лишь кивнул, завёл двигатель и тронулся.

— Ну как все прошло?

— Хорошо. Спасибо, Кэп, — честно сказал я. — Не ожидал, что за моей спиной целую операцию провернули. Твоя же инициатива доставить сюда Лену?

— Угадал. Знаешь, это меньшее, что я мог бы для тебя сделать, — отозвался он, вертя баранку. — За ту помощь, что ты уже неоднократно оказал своей стране, я просто не мог иначе. Да она бы извелась, не зная, что с тобой и в каком ты состоянии. Представь, что у нее за мысли были в голове?

Обратная дорога в госпиталь прошла в молчании. Москва проплывала за окном — серая, унылая и безучастная.

Последние три недели в госпитале пролетели как один день. Процедуры, осмотры, нарастающая с каждым днём сила в мышцах. Габуния в день выписки долго изучал последние снимки, щупал шов, слушал лёгкие. Я даже устал, выполняя его команды и требования.

— Ну что, Громов, — наконец-то заключил он, откладывая в сторону стетоскоп. — Мой диагноз таков — жить вы, безусловно, будете. Сделали что могли и даже больше. И помните — следующего раза может и не быть. Больше так не рискуйте. При подобных ранениях, выживаемость в трех случаях из десяти. В трех из десяти! Понимаете, о чем я? Это большое везение, что цепочка событий выстроилась так, что вас смогли к нам довести живого, что на протяжении всего пути, вам оказывалась правильная медицинская помощь. Теперь, еще весьма длительное время, никаких сильных нагрузок, никаких жестких тренировок по вашей деятельности… Ну, понятно, каких. Минимум три-четыре месяца. И, естественно, регулярно наблюдаться. Вы нам ещё нужны — живым примером того, как надо выживать и каково должно быть стремление к жизни.

Он протянул мне толстую папку с документами — история болезни, рекомендации, направление на дальнейшее амбулаторное наблюдение.

— Свободны, старший лейтенант!

На выходе меня никто не встречал — я не стал афишировать и кому-то сообщать о своей выписке. Надоело, что со мной все носятся, как с хрупкой реликвией. Не сахарный, не растаю.

Я вышел через контрольно-пропускной пункт госпиталя, глотнул пахнущего прелыми листьями влажного ноябрьского воздуха и поймал себя на мысли, что все еще инстинктивно напряжен, все еще оцениваю окружение. Подмечаю возможные сектора для обороны или атаки, хотя в этом не было никакой необходимости. Привычка. От этого придётся отучаться, что тоже получается не у всех.

Помню, как во время второй Чеченской кампании, встречал тех молодых ребят, кто участвовал в мясорубках и заслуженно ушел на дембель. Так вот у них потом еще длительное время была привычка спать в обнимку с автоматом, а при малейшем шорохе хвататься за оружие или искать укрытие. Само собой, бесследно такое не проходит. Особенно страдает психика, но это зависит от многих факторов и прежде всего, от самого человека.

Дорога в Батайск заняла у меня полтора дня. Сначала скорый поезд, потом междугородний автобус. Я сидел у окна и смотрел на проплывающие степи, уже успевшие побуреть от осени. В голове была какая-то отстраненная пустота, ожидание чего-то важного. Возможно, нового этапа жизни… Хотя, если говорить откровенно, я пока плохо себе представлял каково это будет.

Мать встретила меня на пороге так, будто я вернулся не из госпиталя, а с той самой войны, о которой она даже не догадывалась. А на фантазировать можно чего угодно.

Для нее Игнатьевым была подготовлена другая версия — я получил проникающую травму на учебном стрелковом полигоне. Мол, там случайно взорвался боеприпас и меня крупным осколком зацепило. Да, это нечестно. Но исключительно из благих побуждений. Ну, незачем матери знать про то, какие задачи, с кем и где именно работает ее сын, просто незачем. Чтоб она после знания правды каждое утро вздрагивала, смотря новости по телевизору, а засыпая молилась? Нет, не стоит. Ложь во благо — сейчас именно тот случай.

Обняла, заплакала, потом принялась суетиться, усаживая за стол, заставляя есть. Её руки тоже едва заметно дрожали. И чего уж греха таить, я видел в её глазах тот же самый вопрос, что ранее был в глазах Лены: «Как так получилось?» И так же, как Лене, я не мог дать на него внятный ответ. Только общие слова: «Мол, да все нормально. Бывает, теперь всё позади».

Она тоже не спрашивала подробностей. Либо догадывалась, либо слишком боялась услышать правду. Приняла мою версию о будущей преподавательской работе в академии с улыбкой.

На третий день моего уже домашнего «восстановления» в дверь позвонили.

На пороге стояли Женька Смирнов и Димка Самарин. Оба в гражданской одежде, но опытный глаз внимательного человека, не по наслышке знавшего, что такое армия, все равно определил бы, что они далеко не гражданские люди. Женя держал в руках сетку с яблоками, Димка — банку с соком.

— Привет, командир! Разрешишь навестить боевого товарища? — с лёгкой, натянутой улыбкой спросил Смирнов.

— И вы еще спрашиваете? — улыбнулся я. — Да если бы не вы, если бы не Док… Меня бы тут уже не было бы!

Мы уселись в маленькой гостиной. Мать, уловив настроение, ушла на кухню, притворившись, что очень занята.

— Как ты, Гром? — сразу, по-деловому, спросил Самарин, его взгляд, привыкший оценивать ранения, скользнул по моей фигуре. — Когда мы видели тебя в последний раз, твое состояние было совсем хреновым. Крови на полу было столько, что Дорин с экипажем потом вертолет сутки отмывали.

— Ну, как видишь, уже гораздо лучше. Скучаю по нормальной пище, по активному образу жизни. Как вы? Что с группой? Что я пропустил?

— Да, ничего не пропустил. Тренировки, тренировки… А вот последние новости у нас не очень, — невесело хмыкнул Смирнов, отламывая кусок пирога. — Группу «Зет» расформировывают. Вернее, переформировывают. Опять. Будет новый состав, новый командир из центра, недавно окончивший те же курсы что и мы ранее.

— Нас, стариков, временно распустили, — продолжил Дима. — Полковник Хорев пока все держит в секрете, ничего толком не ясно. Кэп на переобучении, где-то в Воронеже. А мы пока — в бессрочном отпуске. Ждём хоть каких-то новостей.

Он помолчал, глядя в свою тарелку.

— Тех, кто в новый состав вошёл, в январе отправляют в Сирию. Там пока тоже ничего не ясно.

В комнате повисло молчание. Моя группа — будет расформирована? Либо ее возглавит новый командир. Хреновые перспективы — о таких последствиях я, честно говоря, даже не думал.

— И кто командир? — негромко спросил я.

— Фамилию пока никто не озвучивал. Но это уже не наше дело, Макс, — тихо сказал Самарин. — Наше дело — отдохнуть. Пока есть возможность.

Мы проговорили ещё час, вспоминали смешные случаи, избегая всего страшного. Потом они ушли, пообещав заглянуть через неделю — «на шашлыки». Я остался один в тихой, пахнущей геранью и старой мебелью гостиной. Чувство окончательности, возникшее в московском госпитале, здесь, в Батайске, обрело плотность. Это был конец. Не героический, не громкий, а тихий, бытовой. Как закрывающаяся книга. Вот только на фоне всего этого было что-то еще — что-то новое, чего я пока еще не понимал. Чуйка моя пока тоже не подавала никаких сигналов.

Вечером, когда мать ушла в гастроном, а я сидел на кухне с чашкой остывающего чая, резко зазвонил телефон в прихожей. Звонок прозвучал оглушительно в тишине. Я вздрогнул — за три дня здесь не звонил никто, кроме Лены раз в сутки.

Подошёл, снял тяжёлую трубку.

— Слушаю, Громов!

— Громов? — голос в трубке был низким, сдавленным, но я узнал его сразу. Майор Кикоть.

— Он самый. Нужны доказательства?

— Нет, это лишнее. Слушай, у меня мало времени… Я больше не майор. Уволился из Комитета. Ещё в сентябре. По состоянию здоровья, как говорят в бумагах. На самом деле, надоело мне молчать, учитывая те вещи, что я видел и слышал.

В его голосе чувствовалась знакомая мне усталость человека, который слишком много знает и не может найти, куда это знание пристроить. А Виктор Викторович был именно таким — от природы подозрительный, въедливый. Докопается до любой правды, если возникнет такая необходимость.

— Что случилось?

— Случилось то, что я, покинув службу, еще сохранил кое-какие связи. И на днях узнал кое-какую информацию. Ты, Громов, недавно был взят в усиленную разработку. Пентагоном. ЦРУ. Не на вашу группу, не на последнюю операцию — лично на тебя.

— Это не новость. После того, что мы натворили в Пакистане, еще бы они мной не заинтересовались. Я же устранил Джона Вильямса, а он был прямой руководитель.

— Угу… Они тебя потеряли. Еще летом. А теперь, судя по всему, вновь взялись за старое. Информация пока еще непроверенная, но источник надёжный. Они активно ищут тебя. Не как цель для ликвидации. Вернее, не только для этого. И факт в том, что твоё спокойное возвращение к мирной жизни, лейтенант, под большим вопросом.

Я машинально отошёл от окна, вглубь тёмной прихожей.

— Зачем я им?

— Этого я не знаю. Но знаю, что они уже копались в твоём прошлом. Очень глубоко. И еще тут прослеживается связь с генерал-майором Калугиным. Ты же помнишь, кто это такой?

Еще бы. Такое забудешь.

— Что порекомендуешь мне делать? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, спокойным до неестественности.

— Ну, сложно делать выводы. Нам нужно встретиться. Лично. У меня есть кое-какие бумаги, которые нельзя передавать по каналам. И мысли, которые опасно думать вслух даже в пустой комнате. Ты должен их увидеть.

— Где и когда?

— Через два дня. В Ростове. Знаешь старый парк у реки, за Театральной площадью? Там есть каменная беседка-ротонда. В полдень. Приходи один. И смотри по сторонам, на всякий случай.

Да, мы вместе выбирались из лагеря смерти, помогали друг другу. Но друзьями мы не были совершенно. Ни в каком месте. И этот звонок был странный.

— Майор… Виктор! А с какой это стати ты намерен помогать мне?

В трубке прозвучал короткий, сухой, безрадостный смешок.

— А это, Максим, хороший вопрос… Встретимся, обсудим! Нам ведь есть о чем поговорить и что вспомнить, да?