Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 19 1988

Игнатьев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Но в его взгляде я видел скрытое напряжение.

— В Афганистане и Пакистане мы им крепко наступили на хвост, — наконец произнес он, и его голос прозвучал устало и хрипло. — Калугин и те, с кем он был связан, уже раскрыты. Канал, по которому текли наши секреты, перекрыт и выжжен каленым железом. План сорван. Но и в ЦРУ сидят не дураки. Они не станут биться лбом в захлопнутую нами дверь. Найдут новую щель. И теперь начнут издалека.

Я шумно выдохнул. Тут был очень большой разброс возможных действий.

А Кэп продолжил.

— Твои мысли, Максим, про утечку мозгов и технологий… Они не просто имеют право на жизнь. Они пахнут дымом и кровью будущих конфликтов. Очень жирный, стратегический кусок. Но делать обоснованные выводы — рано. Нет подтверждений. Если это из-за Калугина, то можно сказать, что он пропал с горизонта. Не просто так. Его последние следы были замечены в Англии. В Лондоне. Если он до сих пор там, если продолжает работать на врага, то тут все понятно. Он слишком много знает и вреда от него будет еще столько, что разгребать и разгребать. Обычная практика.

— Однозначно, — кивнул я, чувствуя, как начинают сходиться разрозненные, казалось бы, стратегические точки. — У него были связи на самом верху, доступ к спецфондам, к схронам. Ко всей информации. Он мог не просто сбежать, подготовиться к чему-то. Допускаю, что он мог подготовить себе и новую, идеальную личину. Или продолжать сливать не просто секреты, а самое ценное — умы. Научные проекты. Технологические заделы, над которыми институты и КБ корпят десятилетиями.

Савельев в нашем разговоре намекал на что-то подобное. Говорил про создание не просто шпионов, а агентов влияния. А что может быть влиятельнее, чем контроль над тем, куда движется научно-техническая мысль страны? Посадить своего, перевербованного человека во главе ключевого НИИ, в проектное бюро, отвечающее за новые двигатели или системы ПВО…

— И это будет не тактическая победа, Кэп! — твердо произнес я. — Это будет стратегический разгром! Без единого выстрела. Через десять лет проснешься и поймешь, что все наши «уникальные» разработки уже давно пылятся на полках где-нибудь в научных центрах США. Взяли самое лучшее, допилили и вот они во главе планеты, а Союз тащится где-то позади. Глотает пыль. И никто не понимает, почему?

Майор кивнул, но вряд ли он понимал, в каких объемах все это могло происходить уже сейчас.

А я знал. Сколько перспективных и передовых научных, космических и других проектов СССР просто провалил, с развалом страны? Многие направления были забыты, отложены на лучшие времена или просто проданы. Тот же «Буран» или «Энергия», например. Загнувшаяся советская лунная программа, заглохший управляемый термоядерный синтез. Разработка глубоководных станций и специальные подводные лодки, экранопланы, ракета «Курьер»… Да что там, закрытие десятков и сотен КБ и НИИ, утечка мозгов и проектов за бугор… Тьфу! Голова заболит все перечислять.

Это фото, что я увидел — жирный и одновременно призрачный намек, который сразу же натолкнул меня на верные мысли. Да, СССР еще не трещит по швам, как в моем времени, наоборот, оборона во многом окрепла. Но процесс все равно идет, хотя и в другом видении. Его вполне можно остановить, но только действуя радикально, целенаправленно. Проблема — удар по ней. Вообще, у каждой проблемы есть и фамилия… Тот факт, что Союз прекратил все возможные связи с США, это конечно, хорошо. Но этого мало.

— Это только теория. Да, от нее мурашки по спине бегут. Но нам, Гром, нужны не мурашки. Нам нужны факты. Железобетонные. А не домыслы, даже если они гениальны и лезут в самую глотку.

Я не ответил. Кэп явно не понимал масштаба, который уже начинал набирать обороты. Сыщик и Орлов — не первые. И хорошо, если я ошибаюсь.

— Вот твоя первая практическая задача на новом месте, — он резко ткнул пальцем в лежащую между нами фотографию. — Я даю тебе допуск к этому проекту, ко всем имеющимся наработкам. Занимаешься только этим. В штате еще четверо сотрудников. Этот «Сыщик» и наш пропавший нелегал сейчас главная цель. Разобраться, что здесь, на этой картинке, произошло. Вербовка в процессе? Подстава для нашего глаза? Или он уже давно, исправно, работает на них, а эта встреча — просто спектакль, чтобы отвести наше внимание в сторону, пока настоящая работа идет в другом месте? Проанализируй все, что есть по обоим. Все пересечения, все их маршруты за последние… Нет, возьми пять лет. Все контакты, даже мимолетные. Но помни — дистанционно. Ты теперь не полевой сотрудник, а кабинетный аналитик, пусть и с серьезным боевым прошлым. Агенты у нас есть, связь через меня. Никаких выездов, никаких прямых контактов с полевыми группами. Работай с документами, связями, логикой. Используй тот самый твой дар, который так нервирует и которым восхищается Черненко. Да, я знаю, что ты с ним говорил. Не удивляйся.

Я кивнул. Кэп в курсе, что я близок с КГБ, хоть это и строго запрещено. Он знал, что я не пойду у них на поводу, особенно после того, как Комитет встряхнуло предательство Калугина. Сколько еще персон осталась в тени?

Работа поглотила меня с головой.

Мой скромный кабинет в «Секторе стратегического моделирования» за считанные дни превратился в подобие оперативного штаба, поразившее даже видавших виды соседей. На стенах, поверх стандартных карт, появились самодельные схемы из ватмана, испещренные размашистым почерком. Фотографии, увеличенные и распечатанные в фотолаборатории, вырезки из западных газет и внутренних сводок, служебные характеристики, перечеркнутые красными и синими нитями, образующими паутину подозрений. В центре — два портрета. «Сыщик», он же Мартин Шоу, корреспондент лондонской «Таймс» с раздутым журналистским иммунитетом и устойчивой репутацией «друга перестройки», любившего покопаться в «советских тайнах» для западного читателя.

И наш человек — Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер, инженер-консультант в западногерманской аэрокосмической фирме. Его досье, доставленное из архива Первого главного управления, было толщиной с первый том Тихого Дона. Я только начал его изучать, времени-то мало.

Уже имелся предварительный вывод — у того была безупречная легенда, безупречная работа, безупречные результаты. До самого последнего момента.

Я погрузился в бумажный океан.

Читал отчеты о его регулярных передачах, выискивая микроскопические несоответствия, «шум» в идеально выверенных текстах. Анализировал его привычки, составленные наблюдателями: педантичен, как швейцарский хронометр. Я запустил массу запросов через каналы аналитического отдела. Это была ювелирная, кропотливая работа, выматывающая нервы и требующая терпения сильнее, чем многодневная засада в афганском ущелье. Здесь враг был абстрактен, а каждый установленный факт мог оказаться миной замедленного действия, заложенной специально.

29 декабря, ближе к ночи, когда в здании уже стихли шаги и остался только я да дежурный офицер на этаже, я нашел первую, зыбкую ниточку. В полугодовой давности отчете о командировках Орлова я заметил странную деталь. За шесть месяцев до своего исчезновения, он дважды, с разницей почти в месяц, летал в Вену. Официальная цель — «участие в техническом семинаре по композитным материалам». Я отложил папку, потянулся к стопке вырезок по Шоу, которые собирал по крохам из западных СМИ. И замер. В сводке его передвижений, составленной нашими наблюдателями в Австрии, значилось примерно то же. Даты совпадали.

Это совпадение слишком опасное, чтобы быть случайностью. Если это была вербовка, то она шла долго, методично, с использованием нейтральной территории. А та встреча в кафе, запечатленная на фотографии… Похоже на финальный акт. Или, что еще хуже, на провокацию, «показуха» намек нашим службам: «Смотрите, что мы можем. Ваш человек — теперь наш».

Я немедленно, несмотря на время, составил срочную аналитическую записку и на следующее утро, 30 декабря, положил ее на стол Игнатьеву. Тот читал молча, его лицо становилось все суровее, скулы напряглись.

— Похоже на правду, — отчеканил он, откладывая листы. — Но это, Максим, только первый слой. Половина дела, и то меньше. Нужно понять, был ли он перевербован, или его просто вывели на чистую воду и устранили, предварительно инсценировав эту встречу? Заменив двойником. Если был перевербован — что он мог передать? Какие именно проекты его интересовали в последнее время?

Повисла продолжительная пауза. Он тяжело вздохнул.

— Продолжай копать. Если это ловушка, то в ней уже щелкнул первый механизм. Но, осторожно.

Ранним утром 31 декабря 1987 года, когда я дремал, склонившись лбом на карту Центральной Европы, в дверь кабинета резко, без стука, вбежал дежурный офицер. Его лицо было пепельно-серым, глаза вытаращены. В руке он сжимал длинную, свежую ленту.

— Товарищ старший лейтенант… Сообщение из Берлина, через резервный канал! Срочное, категории «Молния»! — его голос сорвался на хрип. — Объект «Ганс Вебер»… Ликвидирован. Тело обнаружено один час сорок минут назад в лесопарке Грюневальд на окраине Западного Берлина. Предварительно — убийство. Два выстрела в затылок, малокалиберным пистолетом.

Оп-па! Классическая ликвидация!

Мир вокруг на секунду сплющился. В ушах зазвенела та самая, знакомая тишина, что наступает сразу после выстрела. Я взял листок дрожащей от переутомления рукой. Короткий, сухой текст. Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер. Конец пути. Конец всем догадкам. Начало новых.

Игнатьев появился как из-под земли через пятнадцать минут, с лицом, высеченным из гранита. Он прочитал сообщение, медленно, с устрашающей силой смял бумагу в комок и швырнул его в угол.

— Убрали. Быстро, чисто, профессионально. Значит, наша работа в этом направлении замечена, твои запросы, кого-то сильно обеспокоили. Или сам Орлов стал опасен не только для них, но и для кого-то внутри этой чертовой паутины. В любом случае, хвосты подчищают. Аккуратно и без сантиментов.

Его взгляд, тяжелый и неумолимый, уставился на меня.

— Твоя теория, Максим, получает первое подтверждение. Кто-то очень не хочет, чтобы мы копали в сторону утечки технологий и «новых Калугиных». И этот кто-то действует оперативно и нагло. Не думаю, что только из-за океана. Есть что-то еще, здесь, в Союзе.

Половина дня прошла в лихорадочной, почти безумной активности. Да, это была локальная проблема, не общего широкого масштаба. Об этом почти никто не знал, лишь наш отдел, да отдельный орган на «верху». В глобальных масштабах это ничего не меняло.

Тем не менее, мы с Игнатьевым пытались набросать новые схемы, понять, что конкретно мог знать Орлов, с кем из наших ученых или руководителей проектов он мог иметь косвенные контакты через свои отчеты. Но все нитки, которые я нашел, оборвались, упершись в непробиваемую стену. Везде глухо. По сути, это была слепая работа в кромешной тьме, где каждый шаг мог быть последним. К вечеру я чувствовал себя абсолютно выжатым, будто прошел не один марш-бросок с полной выкладкой по минированному полю. Голова гудела от бесплодных догадок.

А тем временем до нового года оставалось меньше двенадцати часов. В три часа дня все закончилось. По регламенту, все работы были завершены и руководство требовало всех отправляться по домам.

— Все, Макс! Хватит! — Кэп бросил на стол плотную папку с бесполезными документами. — Ни к чему эта спешка. Уже все произошло. Отпустим ситуацию, наберемся сил. Новый год на носу. Нужно переключиться…

— Угу… Согласен!

— Заканчиваем работу. Кстати, приглашаем вас с Леной к себе в гости, на празднование Нового Года. Хотя бы раз, за последние три года встретим его по-человечески, как все цивилизованные советские граждане. Я еще вчера собрался вас пригласить, да последние события все вверх дном перевернули. Так что?

Предложение было слишком заманчивым.

— Я просто не могу отказаться. У меня-то ничего не готово. Лена только через два часа приезжает на поезде.

— Вот и отлично! Ждем вас к девяти часам. С собой взять хорошее новогоднее настроение. И супругу. Задачу понял?

— Так точно, Кэп!

Я вернулся домой, где отсутствовал почти трое суток. Хорошо, что у меня домашних животных нет, а то у них был бы целый квест, как выжить без еды в квартире у старшего лейтенанта Громова.

В пять вечера раздался звонок. Я машинально снял трубку, почему-то ожидая очередного сухого голоса дежурного или Игнатьева с новыми дурными вестями.

— Слушаю! Громов! — на автомате произнес я, забыв, где нахожусь.

— Максим? — в трубке прозвучал тихий, чуть дрожащий от холода или волнения, но такой бесконечно родной голос. Это была моя Лена.

— Я уже в Москве. На Казанском вокзале. Только что с поезда. Встретишь?

Сердце сжалось от нахлынувшей просто радости встречи с любимым человеком, от внезапного, щемящего чувства вины за эти дни молчания и погруженности в рабочий мрак. Я как-то позабыл, что за стенами кабинета с его схемами, фотографиями и бесконечной кучей секретов и интриг существует и другая жизнь. Наша жизнь.

— Конечно! Я буду через двадцать минут! — выпалил я, уже хватая теплую куртку.

Поймав такси, я помчал на вокзал. Благо, было недалеко.

Встретил ее на перроне, заваленном чемоданами и сонными пассажирами. Она приехала на неделю новогодних праздников, договорившись в институте. В ее глазах, усталых от дороги, светилась такая простая, такая ясная и такая недосягаемая для меня сейчас радость, что мне стало горько и стыдно за свою погруженность в эту бесконечную, грязную игру теней. Нужно было переключиться, что я и сделал.

Мы ехали в такси по ночной, празднично сияющей Москве. Лена во все глаза смотрела, как преобразилась столица. Город был готов к Новому году с каким-то непривычным, раскрепощенным размахом. Гирлянды, огни, толпы людей со свертками и бутылками шампанского. Все это казалось необычным ярким театром, на фоне которого наша тихая, машина была островком иной реальности. Я молча держал ее руку в своей, чувствуя, как отступает тот ледяной ком тревоги и усталости, сменяясь теплым, почти физическим облегчением.

Дома напоил ее горячим и вкусным чаем, с бубликами и пряниками. Вообще-то у меня были сосиски и пельмени, но вряд ли стоило угощать жену такими изысканными «деликатесами». Тем более, что уже через час нам предстояло идти в гости к Игнатьевым.

Провели это время в объятиях друг друга. А потом на такси отправились к Кэпу.

В качестве подарка, везли с собой две бутылки «Советского» шампанского и торт «Прагу», что посчастливилось купить до закрытия кондитерской.

Дверь открыла Татьяна, жена Игнатьева, в нарядном вязаном жакете и с легким румянцем от хлопот. Ребенка отдали бабушке, на время праздника. В столице будет слишком шумно.

Квартира встретила нас густым, блаженным теплом и целой волной праздничных ароматов — мандарины, хвоя, запеченная в духовке курица, салаты.

— Заходите, заходите, промерзли наверняка! — засуетилась Татьяна, помогая Лене снять пальто.

В гостиной, заставленной добротной стенкой и сервантом с хрусталем, уже стояла наряженная елка — тоже настоящая, пахнущая лесом. Её украшали знакомые с детства игрушки: шишка, покрытая серебряной краской, стеклянные сосульки, картонные домики и верхушка-пика с красной звездой. Гирлянда «бегущие огоньки» мигала неторопливо, отражаясь в полированном паркете.

Из кухни доносился звон посуды и бас Игнатьева:

— Гром, проходите! Сам как раз за стратегический запас борюсь! — он вышел, держа в одной руке открытую банку шпрот, а в другой — бутылку «Арарата».

На нем была домашняя рубашка поверх брюк.

— Леночка, здравствуй! Красивая. Как раз такая, как Макс рассказывал. Рад, наконец-то, познакомиться не по телефону.

— И я рада. Все так быстро происходит. Я только с поезда, кое-как успела привести себя в порядок.

Стол в смежной комнате ломился. Тут было всё — и винегрет в салатнице с цветочками, и селедка под шубой, аккуратно выложенная кольцами, и заливная рыба с лимоном, и тарелка с нарезкой — докторская колбаса, сыр, сливочное масло с отпечатком кремлёвской звёздочки. В центре — оливье, щедро заправленный майонезом, и та самая пахнущая на всю квартиру курица, румяная и еще шкворчащая.

— Садитесь, гости дорогие, не церемонимся! — скомандовала Татьяна. — Пока горячее не остыло.

Мы уселись. Игнатьев разлил шампанское. По телевизору шёл предновогодний концерт — на экране Алла Пугачёва в блёстках пела «Миллион алых роз». Лена, смущённая и счастливая, тихо говорила с Татьяной о том, где достать дефицитные апельсины для будущего торта. Я откинулся на спинку стула, впитывая эту простую праздничную атмосферу. несколько часов назад наш с Кэпом мир состоял из шифровок, фоторафий и кип документов. А здесь пахло иначе.

— Ну что, — поднял бокал Игнатьев, и его обычно строгое лицо смягчилось. — За то, чтобы такие вот столы всегда были полны. За мирное небо над нашими головами. И чтобы следующий год мы встретили все вместе, целые и невредимые. За наступающий 1988 год! Чтобы он был… Спокойнее. Хотя, зная нашу работу… Ну, будем надеяться.

Мы чокнулись бокалами, выпили. Кушали, болтали, выпивали.

Ближе к полуночи вновь включили телевизор. «Голубой огонек» лился с экрана потоком улыбок, песен и беспечного веселья. Я обнимал Лену за плечи, и впервые за многие недели чувствовал что-то похожее на мир.

Прогремели куранты. За окном взвились в ночное небо салюты. Вот и наступил 1988 год!

Мы зажгли бенгальские огни, вышли на балкон. Вся Москва светилась.

А спустя примерно полчаса, раздался звонок на служебный телефон, который, вопреки всем правилам, Кэп, тоже по привычке, держал на виду в прихожей. Резкий, пронзительный трезвон резанул по слуху. Все замолчали. Игнатьев взглянул на аппарат, потом на меня. В его глазах промелькнула тень.

— Может, проигнорируем? — тихо сказала Татьяна.

— Нельзя, — буркнул Игнатьев, уже вставая. — По этому номеру звонят только по делу. И в такой час…

Он подошел к аппарату, поднял трубку.

— Да? Слушаю!

В динамике послышались не гудки, а сдавленное, учащенное дыхание и шум. Голос, который сбивался и что-то говорил. Кэп молча слушал, потом резко изменился в лице. Посмотрел на меня тревожным взглядом. Я сразу понял — что-то случилось.

Разговор длился еще секунд пятнадцать. Потом майор положил трубку.

— Гром, отойдем на кухню! — он подал мне знак. Жены проигнорировали жест.

Когда я зашел в комнату, Кэп закрыл дверь.

— Что там еще случилось? — негромко спросил я, глядя на него внимательным взглядом.

— Только что сообщили… — начал он сухим, хрипловатым голосом. — Кортеж Михаила Сергеевича… Возвращался с новогоднего обращения из Кремля и был обстрелян из пулемета… Машина сгорела, охрана… Ни черта не успела… По предварительной информации, Горбачев погиб на месте!