Империя огня. Амнезия в подарок

Глава 7

Я наотрез отказалась принимать рвотное. Врач попытался меня переубедить, но скоро сдался, а Брадо Гелл, явно недовольный тем, что ему приходится торчать в ночи в каморке у подозрительной сопливой девицы, заявил в третий раз, что я не умру и что этот фарс ему надоел. Сурово на меня поглядев, он сказал, что пришлет ко мне служанку, чтобы присматривала за мной, если станет хуже, и на этом все.

— Хорошо, — пробурчала я, утирая многострадальный нос.

Веселый врач, ничуть не задетый тем, что я отказалась ему довериться, пожелал мне скорейшего выздоровления и удалился вместе с эньором. На смену им пришла женщина лет сорока, полная и румяная; что-то в ее лице показалось мне знакомым.

Она назвалась Нерезой и сообщила, что будет мне прислуживать.

Пока я ошарашенно принимала тот факт, что мне будут прислуживать, Нереза подошла к выемке в стене, оставила на ней ключ от комнаты, и, развернувшись, посмотрела на меня сурово и требовательно, словно главная – она.

Я, в свою очередь, смотрела на женщину. Высокая, полная, но не толстая, и очень миловидная: кожа белая, как сметана, на щеках здоровый румянец, светлые густые волосы убраны в тяжелый узел. Почему она кажется мне знакомой? Где я видела эти карие глаза, этот крупный нос?

Ах да!

— В храме Великого Дракона я имела счастье познакомиться с прекрасной женщиной Улей, — сказала я. — Знаете такую?

Перемена была мгновенной и разительной: едва обозначенные брови Нерезы приподнялись, глаза осветились, губы раздвинулись в улыбке.

— Да, эньора, это моя сестра, — сказала она.

— Я так и поняла, вы очень похожи. — Я хотела добавить еще что-то, чтобы больше расположить к себе Нерезу, но вместо этого раскашлялась. Прокашлявшись, я просипела: — Простыла по дороге из храма.

— Сырые ветра коварны, — сказала с сочувствием Нереза. — Позволите, я поухаживаю за вами?

— А вы не будете капать мне в нос луковый сок?

— Ах, эньора! — ужаснулась женщина. — Так вот почему в комнате стоит такой запах! Кто же это додумался так мучить вас?

— Врач, — пожаловалась я.

— А-а-а, этот, — явно неодобрительно протянула Нереза. — Тогда понятно. Ничего, мы вас поставим на ноги. Для начала надо хорошо проветрить комнату.

Я чуть не расплакалась от радости, глядя на сестру неунывающей тетушки Ули. Неужели я встретила адекватного человека в Колыбели туманов, да еще и женщину, а не мужчину-задаваку?

— Эньора?.. — переспросила Нереза, обеспокоившись тем, что я странно на нее гляжу.

— Делайте, что считаете нужным, — выдохнула я и откинулась на подушки, чувствуя, что теперь-то оказалась в надежных руках.

Нереза укрыла меня одеялом и распахнула окно, чтобы прогнать луковый дух; внутрь сразу ворвался холодный ветер с дождем. Проветрив хорошенько комнату, служанка закрыла окно и достала из сундука две сорочки: в одну она меня переодела, а другую безжалостно изорвала на лоскуты, чтобы мне было, во что сморкаться.

Затем эта прекрасная женщина, чудо, посланное мне небесами, спросила, беспокоит ли меня еще что, кроме насморка, и, дернув за шнурок, вывала ту самую девицу с кислым лицом, что внешне пыталась походить на хозяйку замка, и велела ей принести можжевеловых веток, кувшин кипятка и таз.

Девица управилась быстро; как не кажется, она торопилась, потому что очень хотела поскорее лечь спать.

Нереза разложила вокруг кровати можжевеловые веточки, затем попросила меня подышать над горячей водой. После луковой экзекуции это была не самая приятная процедура, но я потерпела, потому что сама знала, что ингаляции помогают при насморке.

— Ничего, эньора, ничего, — приговаривала ласково женщина, помогая мне потом удобно улечься, чтобы дышать было легче, — это из вас так хворь выходит.

Мне кажется, она и без упоминания об Уле скоро бы растаяла по отношению ко мне, потому что разглядела, кем я являюсь на самом деле – испуганной разболевшейся девчонкой.

От сильного порыва ветра снова распахнулось окно. Закрыв окно, Нереза подошла ко мне и сказала:

— Простите меня за дерзость, эньора, но вас оскорбили, поселив здесь. Это комната не для особы вашего положения.

— Мое положение не сильно выше вашего, — прогундосила я, и решила, что самое время дать немного информации о себе. — Я плад, но не владею великим искусством. Так случилось, что я осталась одна в бедственном положении, и мне пришлось просить приюта в храме Великого Дракона. Ллара Эула тепло меня приняла. Когда эньор Тоглуаны заехал в храм, она попросила его позаботиться обо мне. И этим оказала мне медвежью услугу… Мне здесь не рады.

— Просто вы новое лицо, никто о вас ничего не знает, вот и судачат.

— И о чем судачат?

— О том, что вы… что…

— Говорите прямо.

— Говорят, вы любовница хозяина, и беременны от него.

— Я слишком романтична, чтобы быть чьей-то любовницей. Мне хочется удачно выйти замуж, по любви. Наверное, поэтому я до сих пор в девках… Вы мне не верите?

— Я поверю всему, что мне скажут, эньора.

— Тогда поверьте, пожалуйста, что я ничья не любовница.

Нереза улыбнулась и, попросив меня приподняться, взбила подушки попышнее, затем усадила меня. Дышать мне по-прежнему было тяжело, в носу жгло, тело горело.

— Теперь прилягте, но так, чтобы голова была повыше. Не переживайте, вы молодая, вам всего-то надо хорошенько отоспаться, чтобы вылечиться.

«Если бы, — подумала я. — Гелл считает, что это не обычная простуда, а последствия того, что я потеряла благодать. И неизвестно, как еще эти последствия по мне ударят. Да вообще все неизвестно, вся моя жизнь – полная неизвестность».

— Нереза…

— Да, эньора?

— Посидите, пожалуйста, со мной.

— Я от вас ни на шаг не отойду. Спите спокойно.

Я прикрыла глаза и попробовала заснуть.

Ночь выдалась тяжелой. Я так вымоталась, что просто мечтала заснуть, но не могла: текло из глаз и носа, чиханье сводило с ума, кости ломило, трещала голова. Периодически мне удавалось ненадолго забыться; в этом состоянии мне являлись странные образы, но я не понимала, что вижу, и вздрагивала-вскакивала вся в поту.

В такие моменты Нереза клала свою ладонь мне на лоб или гладила по щеке. Я успокаивалась, укладывалась снова и по-новому начинала задаваться вопросом – простуда ли это, или ответочка от Блейна-чтоб-его-черти-на-сковородах-жарили?

Измаявшись, я-таки заснула. Открыв глаза, я увидела, как дремлет Нереза в кресле. Откуда здесь кресло? Принесли? Приподнявшись, я зевнула и, ощущая сильную жажду, начала осматриваться. А-а, вон и стол с кувшином, из которого Нереза мне наливала воды.

Я попробовала тихонько встать с кровати, чтобы не потревожить женщину, но она все равно услышала.

— Эньора… — сонно проговорила она.

— Мне попить бы, — хрипло ответила я.

— Да-да, сейчас.

Служанка встала, налила мне в стакан воды и подала. Я жадно выпила всю воду и попросила еще. Двух стаканов воды мне хватило, чтобы напиться; я вздохнула сыто, словно бы не попила, а хорошо покушала, и откинула со лба прядь волос. Лоб был прохладный.

— Жара нет, — удивилась я.

— Вы долго спали, эньора, — сказала Нереза, и потянулась. — День и две ночи. Я же говорила: вам, молодым, достаточно поспать, чтобы вылечиться. Уже скоро рассвет. Хотите чего-нибудь? Принести поесть?

— Да, пожалуйста.

Нереза тут же ушла.

Пока ее не было, я встала, высморкалась, воспользовалась ночным горшком и начала переплетать косу, которая за все это время превратилась невесть во что. Чувствовала я себя неплохо: голова была ясная, насморк, ясное дело, не прекратился, но, по крайней мере, дышать было легче и уже не так текло из носу. И, самое главное, все это дело не перешло в кашель.

Нереза вернулась с подносом с горшочком и двумя ломтями пышного хлеба. В горшочке оказался подогретый куриный супчик; на вкус он показался мне божественным.

— Аппетит вернулся, это очень хорошо, — проговорила служанка довольно. — А то ведь когда вы были в беспамятстве, то отказывались даже пить. Хозяин переживал, звал врача, но он велел вас не тревожить. Я-то сразу сказала, что вы поправитесь, что это дело времени.

— Спасибо вам, Нереза, — поблагодарила я женщину. — Особенно за то, что не отходили. Жар уж очень ломал, казалось, кости плавятся. Страшно было бы остаться в таком состоянии одной, в этой комнате...

— Все прошло, эньора. Теперь-то вы быстро поправитесь. Полежите еще немного.

Я легла на кровать, но спать больше не хотелось.

Долгий сон действительно мне помог; я выкарабкалась из западни этой странной – или не странной – болезни и начала поправляться.

— Ллара Эула сказала мне, что Брадо Тоглуанский – человек чести, — сказала я.

— Так и есть.

— Люди Тоглуаны любят и уважают своего владетеля?

— Да, эньора.

— Почему же тогда в замке уверены, что я его пузатая любовница, которую срочно нужно выдать замуж? Разве человек чести стал бы заводить любовницу? Разве привел бы ее беременную к жене под нос?

— Великий Дракон заповедовал супругам сохранять верность в браке. Но в жизни бывает всякое, эньора. Если иных люди осуждают за измены, то нашего владетеля скорее толкают к ним.

— Как это? — удивилась я.

— У нашего эньора нет детей, хотя он давно в браке. Мы радовались, когда он привез с севера прекрасную юную жену. Друзья поздравляли его и завидовали; сам император высоко оценил красоту невесты. Но, как оказалось, это пустая красота… Минул год после свадьбы, другой; время шло, а наша госпожа не беременела. Она сильно переживала из-за этого, горько плакала, посещала разные храмы и просила ллар молиться у Священного огня за нее, но Великий Дракон не благословлял ее. Эньор возил супругу в столицу к врачам императорам, но и там не смогли помочь.

— Что, если бесплоден сам эньор?

Нереза поглядела на меня так, словно я брякнула глупость, и сказала укоризненно:

— Мужчины не бывают бесплодными, эньора. Они – подобие Великого Дракона, и несут в себе семя жизни. Это все знают.

Я не стала спорить, хотя точно знала, что мужчины еще как бывают бесплодны.

— А незаконнорожденные дети у эньора есть?

— Если и есть, мы не знаем о них. Наш владетель – человек редкого склада, он очень порядочен, никогда не бросит свою жену и не унизит ее изменой, — с гордостью сказала Нереза.

— А что Мариан Сизер, воспитанник Геллов?

Лицо женщины осветилось:

— Мариан хороший мальчик, — улыбаясь, произнесла она. — Он как солнечный луч, разгоняющий серость долинных туманов.

— Луч света в темном царстве… — вымолвила я.

— Красиво вы сказали, эньора.

— Это я не, а… неважно. Хороший мальчик, говорите? А мне он показался грубым и заносчивым.

— Не без этого, — согласилась Нереза. — Нрав у него резкий, но сердце доброе.

Он нежно любит сестру, всегда защищает ее и подбадривает. Не будь рядом Мариана, наша госпожа совсем бы очерствела душой и – кто знает? – давно уже простилась бы с жизнью.

— Значит, Мариан наследник Геллов?

— Я точно не знаю, но говаривают, что земли перейдут к нему после смерти нашего эньора, если тот не обзаведется наследником.

— А тот не обзаведется.

Служанка посмотрела на меня и молвила загадочно:

— Кто знает, кто знает…

— На что это вы намекаете?

— Ни на что, эньора. Просто случаются иногда чудеса.

«Это точно», — подумала я.

Я просидела в комнате еще несколько дней, пока насморк не прошел.

Брадо Гелл заходил ко мне раз в день, осведомлялся, как я себя чувствую, затем желал выздоровления и удалялся. Таким образом, мы контактировали от силы минуты две. Если бы не Нереза, которая постоянно была при мне, я бы точно взвыла от одиночества.

Абы кого Гелл бы ко мне не приставил. Нереза была выбрана мне в служанки по определенным причинам. Она умна, расторопна, имеет вес в замке, все обо всех знает и, в общем, идеально подходит для того, чтобы присматривать за мной, наставлять и учить быть эньорой.

Я вызнавала у нее, чем живет Тоглуана, грядут ли какие-нибудь события и какие, а также подробно расспрашивала о том, как должны вести себя плады и особенно незамужние эньоры.

Она даже объяснила мне, откуда берется белое пламя. Оказывается, когда на плада нападают или, напротив, нападает он, то «извергает пламя» подобно дракону. В обществе считается неприличным показывать просто так свое пламя, пусть и белое – это может быть воспринято как вызов. Нужно уметь себя контролировать. Как это делать, Нереза ответить не смогла, ведь она сама не плад. Зато она рассказала о том, что пламя каждого плада особое, не похожее на другие. Плад может излечить себя или другого плада пламенем, взять из него жизненную силу. Известны случаи самосожжения, когда плады позволяли собственному пламени пожрать свое тело.

Служанка если и задавалась вопросом, почему я этого не знаю, то вида не подавала, и отвечала на каждое «почему». Чтобы как-то объяснить свои вопросы и странности, я сочиняла для Нерезы истории якобы из моей жизни.

Родилась я в небогатой семье, жили мы уединенно. Отец растил нас с братом один: научил заботиться о себе, вести быт и не бояться труда, обучил грамоте, письму и счету, не делая между нами с братом различий в воспитании. Великим искусством повелевания огнем отец сам не владел, и поэтому не мог обучить ему нас. Отец считал, что не происхождение определяет человека, а его поступки.

Про отца я сочиняла много, упоенно.

— Вы очень любите отца, эньора, — заметила Нереза, которая слушала мои вольные сочинения то с удивлением, то с улыбкой. — Могу я спросить?

— Конечно.

— Что случилось? Почему вы остались одни?

Мне вдруг стало больно, так больно, словно кто-то с размаху всадил в грудь острую иглу. Выдохнув, я попробовала продолжить вить кружево лжи, но не смогла, так и осталась молча стоять.

— Простите меня, эньора… — расстроилась Нереза. — Как я только могла о таком спросить…

Может, я и не выдумываю вовсе, а говорю правду? Может, у меня действительно был – или еще есть! – отец, которого я очень люблю? Но почему тогда больно? И почему его образ не возникает в памяти?

Проклятая амнезия…

Как Гелл и обещал, меня перевели в другую комнату, большую и светлую. Тут уж явно постарались над интерьером: ничего вычурного, раздражающего, нелепого, все выдержано в нейтральном элегантном стиле. Два окна – и хороших окна, без всяких расшатанных штучек и сюрпризов; кровать, на которой могут уместиться три таких, как я, девушки; прикроватный столик; изящный миленький стол и такой же стул; шкаф; комод. В одном из углов декоративная красивая ваза, в другом – ширма, а на нежно-розовых стенах развешаны милейшие пейзажи. Так как комнату заливал дневной свет, пламя в канделябрах без свечей не зажглось при нашем появлении. Но с наступлением темноты оно снова оживет, давая тепло и свет.

Пока я осматривалась в своих новых владениях (или в новой тюремной камере), Нереза уже успела составить свое собственное мнение:

— Какая замечательная комната, эньора! — радостно воскликнула она.

Я улыбнулась, подошла к комоду и открыла из любопытства первое отделение. Внутри обнаружилось что-то белое. Я коснулась первого, что попало под руку, и вытянула панталоны.

В следующем отделении были сложены сорочки, тоже, конечно, белоснежные, новые и нежнейшие; я вспомнила о тех жестких сорочках, что нашла в той своей каморке, и поняла, что они и впрямь годились только на то, чтобы в них сморкались. В других отделениях было все прочее, необходимое молодой особе.

Шкаф тоже не пустовал: мы нашли в нем платья, как простые домашние, так и понаряднее, с вышивкой и прочими украшательствами, а также шаль и новенький плащ винно-красного цвета с капюшоном, и несколько пар домашних туфель.

Это все, несомненно, стоит очень дорого. И это все новое, подобранное именно для меня. Цвета все мои – холодные, яркие, насыщенные. Я итак выделяюсь, а в этой одежде буду еще заметнее.

«Теперь только дурак будет сомневаться, что я любовница Брадо», — подумала я.

Я выздоровела, и должна была спуститься к ужину.

Оказалось, у меня теперь есть не только своя прекрасная комната, но и личная ванная комната, находящаяся за незаметной дверью у ширмы. Там обнаружились деревянная ванна с приподнятой спинкой, ящик с гигиеническими принадлежностями (новыми, опять же), умывальник и туалет.

Водопровод и канализация – это великолепно. А там, в каморке, куда меня первоначально заселили, я могла рассчитать только на умывание из кувшина и пользование ночным горшком…

Нереза набрала для меня ванну с пеной, позволила некоторое время понежиться, и принялась мыть. Я категоричным тоном заявила, что вымоюсь сама. Смирившись, Нереза оставила меня, но как только я вышла из ванной комнаты в халате, чистая, благоухающая, счастливая, плотно мной занялась.

Он проверила, хорошо ли я вычистила зубы порошком, подпилила ногти на руках, нанесла мне на лицо и руки ароматный, но ужасно жирный крем, затем, когда крем впитался, стерла излишки и припудрила-нарумянила меня, и подкрасила губы.

Поглядев на результат своего труда, она печально вздохнула.

Вспомнив, какими «комплиментами» меня наградили Бонфилия «Сводница» Брума, я сказала:

— В гроб краше кладут, да?

Нереза вздрогнула; она еще не привыкла к моим странным замечаниям.

— Да вы что, эньора? — вымолвила она, очевидно, не поняв смысла этого выражения. — Какой еще гроб? Вы ведь выздоровели…

— Не берите в голову. Я имела в виду, что вид у меня болезненный.

— Вовсе нет.

— Почему вы тогда вздохнули, глядя на меня?

— Потому что вы красивы.

— Это плохо?

— Госпожа Кинзия всегда злится, когда ее супруг начинает уделять внимание красивым эньорам.

— Госпоже Кинзии не о чем беспокоиться, — немного раздраженно заявила я, потому что в какой-то мере ощущала свою вину перед ней за то, что немножко, самую чуточку влюбилась в ее мужа.

— Конечно, — покладисто проговорила Нереза. — Давайте займемся вашими волосами.

Женщина взялась за щетку и принялась расчесывать мои подсыхающие волосы. Дело сразу пошло тяжко, и скоро служанка запыхтела от натуги.

— Давайте я лучше сама, — предложила я. — Волосы у меня сложные, сильно пушатся после мытья. Обрезать бы их.

От ужаса Нереза аж щетку из рук выпустила, и та громко упала на пол.

— Не вздумайте, — шепнула она, — отрезать такие волосы – это преступление!

Я усмехнулась, но спорить не стала, и, подняв щетку, начала безо всякого почтения и трепета раздирать свою гриву, пышную и буйную после мытья. Нереза с болью смотрела на то, как я обращаюсь со своими волосами, но никак это варварство не комментировала.

Когда я закончила расчесываться, она со всей тщательностью одела меня во все новое. Панталоны мне понравились, они были весьма удобные, чулки сползали, корсет чуть сдавил живот, зато красиво приподнял грудь, сорочка так и ласкалась к телу. Туфли оказались маловаты, но терпеть можно. И самое важное – платье… Оно было простое, домашнее, приглушенного темно-синего цвета, но я так и трепетала, пока Нереза помогала мне в него облачиться.

Гелл сказал, что придет за мной, чтобы отвести в столовую, и я нервничала, ожидая его появления с минуты на минуту. Тщеславно и глупо, но я не могла перестать воображать, как он отреагирует на меня в таком «эньорском» виде; мое сердце колотилось бешено, и даже немного схватывало живот.

— Нереза, — нервно проговорила я, — как я, по-вашему, выгляжу?

Служанка не успела ничего ответить; в дверь постучали.