Император Пограничья 17

Глава 9

Казарма «Северных Волков» располагалась в старом каменном здании на окраине Твери, вдали от шумных улиц и любопытных глаз. Ярослава толкнула тяжёлую дубовую дверь и шагнула внутрь, ощущая, как знакомый запах оружейного масла, кожи и дыма от камина окутывает её подобно тёплому одеялу. Здесь всё осталось прежним: потёртые деревянные скамьи вдоль стен, стойки с оружием в углу, выцветшие карты на стенах и длинный стол в центре помещения, за которым не раз обсуждались планы операций.

Четыре с половиной десятка бойцов ждали её — те самые люди, с которыми она прошла огонь и воду за последние годы. Те, кто не задавал лишних вопросов, когда она просила идти в бой, и не отступал, когда становилось по-настоящему жарко.

На столе стояла три бутылки хорошего вина с тёмно-зелёными этикетками, явно не из дешёвых, и нехитрая закуска: копчёное мясо, сыр, ржаной хлеб. Ярослава бросила взгляд на бутылки и едва заметно приподняла бровь.

— Три бутылки на полсотни человек, — прокомментировала она с лёгким сарказмом. — Вижу, пункт устава о запрете пьянок никто не забыл. Похвально.

— А то! — отозвался Михаил. — По напёрстку на брата, исключительно для торжественности момента.

Фёдор Марков поднялся первым. Невысокий плотный криомант с преждевременной сединой в висках, он был её правой рукой с тех самых пор, как «Северные Волки» только начинали свой путь. За годы совместных операций Ярослава научилась читать его лицо как открытую книгу и сейчас видела там смесь настороженности и плохо скрываемого любопытства.

— Командир, — произнёс он, и в его голосе прозвучала нотка испытующего вопроса, — или теперь — княгиня?

Засекина почувствовала, как несколько пар глаз впились в неё, ожидая ответа. Михаил, сидевший у стены, замер с куском хлеба в руке. Кто-то перестал точить клинок. В казарме повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

Она знала этот момент придёт. Знала с того самого мгновения, когда Прохор надел ей на палец кольцо, а она впервые за долгие годы позволила себе почувствовать что-то помимо жажды мести. Её люди заслуживали правды, но ещё больше они заслуживали уверенности в том, что их командир остаётся их командиром.

— Для вас — всегда командир, — ответила Ярослава, и улыбка сама собой тронула её губы.

Напряжение лопнуло, словно натянутая до предела струна. Михаил хохотнул, кто-то облегчённо выдохнул, а Степан — здоровяк с квадратными плечами и кулаками размером с небольшой окорок — протиснулся вперёд и от души хлопнул её по плечу. Вольность, немыслимая при любом дворе, но здесь, среди своих, — знак настоящего уважения, которое нельзя купить ни за какие деньги.

— А я что говорил? — провозгласил Михаил, обращаясь к остальным. — Наша Рыжая Фурия не променяет нас на придворные реверансы!

— Ты говорил, что она притащит нам в подарок бочку княжеского вина, — возразил кто-то из дальнего угла, вызвав новую волну смеха.

Ярослава прошла к столу и опустилась на скамью, принимая протянутую кружку. Вино оказалось действительно отменным — густое, терпкое, с лёгкой горчинкой. Она отпила глоток, давая себе время собраться с мыслями, и её взгляд скользнул по знакомым лицам. Каждое она помнила: Михаил — жена Дарья и двое сыновей в Твери; Степан — овдовел два года назад, дочь живёт с его матерью; молодой Алексей — младший из пятерых братьев, единственный с магическим даром. Она знала их истории, их семьи, их страхи и надежды. Половина заработанного отрядом уходила на снаряжение, лечение и выплаты семьям тех, кто не вернулся с заданий, и Ярослава ни разу об этом не пожалела.

Григорий — седой ветеран со старым побелевшим шрамом, пересекавшим всё лицо от виска до подбородка — сидел чуть поодаль, держа свою кружку обеими руками. Он был одним из первых, кто присоединился к ней, когда она только начинала собирать отряд из таких же выброшенных судьбой людей. Бывший телохранитель какого-то обедневшего боярина, потерявший место из-за того, что отказался смотреть сквозь пальцы на хозяйские забавы с крепостными девками.

— Твой отец был бы доволен, командир, — негромко произнёс он, и в его хриплом голосе прозвучало что-то похожее на отеческую теплоту. — Не титулом — тем, кого ты выбрала. Князь Платонов — воин. Настоящий. Таких мало осталось.

Ярослава почувствовала, как жар приливает к щекам, и отвела взгляд, делая вид, что разглядывает трещину на столешнице. Проклятье. Она могла без дрожи смотреть в глаза Магистру третьей ступени, швыряющему в неё огненную стену, но краснела от простого комплимента, как девчонка. Засекина надеялась, что в полумраке казармы этого никто не заметил, хотя по ехидному прищуру Фёдора поняла: заметили.

Слова старого бойца ударили туда, куда она не ожидала, пробив броню, которую она так тщательно выстраивала вокруг своих чувств. Память услужливо подбросила образ отца: широкие плечи, строгий взгляд серо-голубых глаз, так похожих на её собственные, крепкое рукопожатие и голос, от которого замолкали даже самые ретивые бояре.

Она молчала, позволяя воспоминаниям захлестнуть её. Мать, угасшая от горя. Родовой меч, единственное, что ей удалось сохранить. Холодные ночи в казармах тверской дружины, когда шестнадцатилетняя девчонка, потерявшая всё, училась выживать заново.

Одобрил бы папа её выбор? Ярослава хотела верить, что да. Прохор был из тех людей, которых отец уважал: прямой, как клинок, беспощадный к врагам, но справедливый к своим. Воин, а не придворная марионетка. Человек, для которого слово значило больше, чем печать на бумаге. Он никогда не посылал людей туда, куда не пошёл бы сам, и она видела это собственными глазами не раз и не два.

— Я не забыла, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Шереметьев ответит за всё. Но теперь у меня есть не только месть.

Фёдор усмехнулся, и морщинки разбежались от уголков его глаз.

— Теперь у тебя есть армия, — сказал криомант. — Две армии, если считать людей князя. Узурпатору стоит начать писать завещание.

По казарме прокатился одобрительный гул. Эти люди ненавидели Шереметьева почти так же сильно, как сама Ярослава — не из личной мести, а из солидарности с командиром, чью историю они знали во всех подробностях. Для них это была не просто работа, а дело чести.

— Главное, чтобы он писал его разборчиво, — добавил Михаил. — А то знаю я этих аристократов: почерк как курица лапой, потом наследники судятся годами.

— Ты-то откуда знаешь про наследников? — фыркнул Степан. — У тебя всего наследства — дырка в трусах.

— Зато какая дырка! Фамильная! Их ещё мой дед носил!

— Это объясняет запах, — негромко пробубнил Алексей, вызвав всеобщий хохот.

Ярослава позволила себе усмешку. Вот за это она и ценила своих людей: они умели разрядить обстановку в нужный момент, не скатываясь при этом в пошлость или грубость. Устав Северных Волков запрещал матерную брань и неподобающее поведение, но никто никогда не жаловался — бойцы сами понимали, что дисциплина отличает профессионалов от сброда.

— Кстати о наследстве, — вдруг подал голос Григорий. — Командир, а как там поживает ваш рыжий подопечный? Тот кот из подворотни у таверны?

Несколько человек прыснули, а Ярослава метнула в ветерана взгляд, от которого тот должен был бы провалиться сквозь землю. Должен был, но не провалился, потому что глаза его смеялись.

— Понятия не имею, о чём ты, — отрезала она ледяным тоном.

— Ну как же, — не унимался Михаил, — тощий такой, одноухий. Которого вы каждый раз «случайно» подкармливаете, когда мимо проходите. И трёхлапую собаку у кузницы. И ворону с перебитым крылом на рыночной площади…

— У меня отличная память на лица, — Ярослава скрестила руки на груди. — И на тех, кому стоит добавить лишнюю смену в караул.

— Молчу-молчу, — Михаил картинно поднял руки. — Никаких котов, собак и ворон. Показалось.

Ярослава фыркнула, но уголки её губ предательски дрогнули. Они знали о её маленькой слабости и никогда не использовали это всерьёз — только для беззлобных подначек, которые странным образом делали её ближе к ним. Не неприступным командиром, а живым человеком с причудами.

Она отставила кружку и обвела взглядом собравшихся, переходя к более практичным вопросам.

— Есть кое-что, что нужно обсудить, — сказала она. — Передислокация.

Бойцы притихли, обменявшись понимающими взглядами. Марков чуть подался вперёд, готовый слушать.

— Северные Волки переезжают в Угрюм на постоянной основе, — продолжила Засекина. — Там будет создана новая база. Эта казарма законсервируется — будем использовать её для хранения части экипировки и припасов, а также для оперативной деятельности, если понадобится безопасное место в этой части региона.

— Давно пора, — первым отозвался Михаил, откладывая недоеденный хлеб. — Мы и так проводим в Угрюме больше времени, чем здесь. Какой смысл мотаться туда-сюда?

— К тому же, — подхватил Степан, — вокруг князя Платонова вечно какие-то происшествия случаются. То Бездушные, то наёмники, то штурм какой-нибудь базы. Так мы хоть будем ближе к потенциальным заказам.

Григорий кивнул, поглаживая рукоять кинжала на поясе.

— Разумно. В Пограничье работы хватает, а людям Платонова мы уже доказали, чего стоим. Лучше быть под рукой, чем добираться полдня, когда жареным запахнет.

— И своих не бросим, если что, — добавил Фёдор негромко. — Там, в Угрюме, половина наших уже корни пустила. Дома присмотрели, семьи хотят перевезти. Негоже волчью стаю разбивать.

Ярослава кивнула. «Своих не бросаем» — этот принцип был священен для Северных Волков. Ни раненых, ни павших они никогда не оставляли на поле боя. За пять лет ни один из её людей не был брошен умирать в одиночестве, и она не собиралась менять это правило.

— Решено, — подвела итог Засекина. — Начинаем погрузку экипировки и личных вещей. Фёдор, составь список того, что оставляем здесь, и того, что забираем. Степан — отвечаешь за транспорт. Григорий — пересчитай боезапас.

Бойцы закивали, уже прикидывая в уме объём предстоящей работы.

Марков поднял свою кружку.

— За командира! — произнёс он. — За Северных Волков! И за то, чтобы Шереметьев однажды проснулся и увидел нас у своей кровати!

Кружки сдвинулись с глухим стуком, и вино плеснуло через край на старые доски стола. Ярослава пила вместе со всеми, чувствуя, как что-то сдвигается в её душе — не ломается, а именно сдвигается, освобождая место для чего-то нового рядом со старой болью и старой ненавистью.

Месть за отца никуда не делась. Она по-прежнему горела внутри неё холодным пламенем, которое ничто не могло погасить. Но теперь к этому пламени добавился свет — тёплый, живой, настоящий. И это, как ни странно, не делало её слабее.

Утреннее солнце косыми лучами пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна приёмной залы, отбрасывая золотистые пятна на каменный пол. Я сидел в кресле с высокой спинкой, рассеянно постукивая пальцами по подлокотнику, и в который раз отмечал, насколько изменилось моё жилище за последние полгода.

Новая резиденция разительно отличалась от того деревянного дома воеводы, где я провёл первый год в Угрюме. Два этажа добротного камня, привезённого из нашего карьера, широкие коридоры с арочными сводами, просторные залы. Приёмная, где я принимал посетителей, была обставлена строго и функционально: массивный дубовый стол для документов, несколько кресел для гостей, гобелен с картой Пограничья на стене — без той показной роскоши, которой так любили окружать себя аристократы Содружества, но достойно княжеского жилища.

Артём Стремянников вошёл точно в назначенное время — педантичность была одной из тех черт, за которые я его ценил. Молодой финансист нёс под мышкой папку с документами, и по блеску в его глазах я понял, что новости будут интересными.

— Доброе утро, Прохор Игнатьевич, — Стремянников коротко поклонился.

— Присаживайся, Артём, — я указал на кресло напротив. — Что там у тебя?

Бывший банкир устроился, раскрыл папку и несколько мгновений перебирал бумаги, словно собираясь с мыслями. Это было на него не похоже — обычно Артём формулировал доклады с безупречной чёткостью.

— За последний месяц, — начал он наконец, — в канцелярию поступило одиннадцать прошений от боярских родов разных княжеств. Все они просят разрешения на переезд в Угрюм на постоянное проживание.

Я откинулся в кресле, не скрывая удивления. Этого я не ожидал.

После той «чистки» во Владимире, после публичных казней и судебных процессов над казнокрадами я ожидал, что аристократия начнёт обходить меня десятой дорогой. Когда вешаешь боярина за воровство — неважно, насколько обоснованно, — остальные бояре запоминают это надолго. Я готовился к холодности, к тихому саботажу, к осторожным интригам из-за угла. Но точно не к тому, что знатные роды начнут проситься под мою руку.

— Одиннадцать, — повторил я задумчиво.

Впрочем, удивление быстро сменилось пониманием. Я вспомнил свою речь на церемонии в академии — слова о том, что происхождение есть обязательство, а не только привилегия. О том, что академия даёт равные условия не для унижения знати, а чтобы каждый мог доказать, чего стоит сам. Я произносил их искренне, обращаясь к родителям новых студентов. Похоже, они разошлись дальше, чем я рассчитывал.

— Репутация работает в обе стороны, — произнёс я вслух.

— Именно так, Ваша Светлость, — Стремянников кивнул. — Жёсткие меры отпугнули коррупционеров, но привлекли тех, кто устал от старой системы. Тех, кого затирают более ловкие интриганы и кому невозможно подняться без взяток и связей.

Логично. Честные аристократы, а такие существуют, увидели в моих действиях не угрозу сословию, а угрозу тем, кто превращает титул в лицензию на воровство. Принципиально важное различие.

— Расскажи о просителях, — велел я.

Стремянников зашелестел бумагами.

— Первая категория — младшие сыновья без наследства. Их четверо. Старшие братья получают земли и титулы, а им остаётся либо служба в армии, либо медленное угасание в тени родственников.

Это было понятно. Проблема младших сыновей стара как мир — я сталкивался с ней ещё в те времена, когда земли моего отца умещались между несколькими фьордами.

— Дальше — три обедневших вдовы с малолетними наследниками. Мужья погибли в стычках с Бездушными или от болезней, родственники растаскивают наследство. Ищут защиты и возможности сохранить хоть что-то для детей.

— Так…

— Двое прагматиков с капиталом, — продолжил Артём, переворачивая страницу. — Купеческого происхождения, недавно получившие дворянство. В своих княжествах они чужаки среди старых родов, здесь надеются начать с чистого листа.

— И последние двое?

Финансист помедлил.

— Беглецы. Один в опале у князя Шереметьева за какие-то старые грехи. Второй — бывший чиновник из Рязани, которого выжили конкуренты. Оба утверждают, что пострадали несправедливо, но это требует проверки.

Я кивнул, складывая в голове общую картину. Младшие сыновья, вдовы, выскочки, опальные — пёстрая компания. Каждый со своими мотивами, каждый чего-то ищет.

— Кого принимать первым? — спросил Стремянников.

Я поднялся и подошёл к окну. За стеклом расстилался Угрюм — уже не та крошечная деревенька, которую я застал полтора года назад. Каменные здания академии, кварталы новых домов, дымы мастерских. Город рос, и вместе с ним росли мои потребности в людях.

Мне нужна аристократия. Не для статуса — я никогда не гнался за внешними атрибутами власти. Нужна для управления землями, которые всё прибывают под мою руку. Невозможно тянуть все вопросы в одиночку, нельзя лично контролировать каждую деревню, каждое поместье, каждый торговый договор. Нужны люди, которым можно доверить кусок работы и не проверять каждый их шаг.

Вопрос в том, как привлечь нужных и отсеять паразитов.

В прежней жизни я решал эту задачу годами — присматривался к каждому человеку, проверял в деле, награждал верных и безжалостно карал предателей. Система работала, но требовала времени. Здесь времени было меньше.

— Устроим день аудиенций, — сказал я, не оборачиваясь. — В конце недели. Всех по очереди, без исключений.

— Каковы критерии отбора? — деловито уточнил Артём.

Я повернулся к нему.

— Пусть покажут себя. Я хочу видеть их лица, слышать их голоса. Хочу понять, чего они на самом деле ищут — возможности служить или возможности кормиться. Бумаги могут лгать, а человек, когда смотришь ему в глаза, выдаёт себя жестами, паузами, тем, как формулирует просьбы.

Стремянников кивнул, делая пометки в блокноте.

— Подготовлю подробные досье на каждого. Проверю их прошлое, финансовое положение, причины, по которым покинули свои земли.

— Хорошо. И ещё — узнай, нет ли среди них тех, кого специально подослали. Коршунов пусть проверит по своим каналам.

Банкир понимающе склонил голову. Мы оба знали, что среди искренних просителей вполне могут затесаться шпионы конкурентов или просто авантюристы, ищущие лёгкой наживы.

Когда Стремянников ушёл, я ещё долго стоял у окна, глядя на растущий город.

Одиннадцать прошений за месяц. Начало ручейка, который может превратиться в поток — или иссякнуть, если я совершу ошибку. Люди смотрят, оценивают, взвешивают риски. Чистка во Владимире показала, что я не прощаю воровства. Речь в академии показала, что я уважаю честное служение. Теперь нужно подтвердить слова делом — принять достойных, отвергнуть ненадёжных и при этом не отпугнуть тех, кто ещё колеблется.

Если хотя бы половина из одиннадцати окажется пригодной, уже хорошо. А если среди них найдётся один по-настоящему толковый управленец, способный взять на себя кусок работы и не требовать постоянного надзора, — это окупит всё потраченное время.

Подвал резиденции, где располагался архив «Управления внешних связей и торговли», встретил меня прохладой и запахом бумажной пыли. Официальное название прикрытия звучало мирно и скучно — именно то, что требовалось для разведывательной службы. Ряды металлических стеллажей уходили вглубь помещения, освещённого мягким мерцанием светокамней, а в дальнем углу за широким столом работали двое аналитиков, склонившись над россыпью документов.

Коршунов ждал меня у входа, и по блеску в его глазах я понял, что новости стоящие.

— Прохор Игнатич, — начальник разведки коротко кивнул в сторону стола, — мы нашли кое-что важное. Помните, вы мне ставили задачу по купцу Добромыслову из Сергиева Посада? Давно ещё, прошлым летом.

Роман Ильич Добромыслов — купец первой гильдии, один из первых моих союзников в противостоянии с Гильдией Целителей. Он пришёл ко мне после моей победы на дуэли с Елецким с историей, от которой сами собой сжимались кулаки: пятнадцать лет назад его дочь Ульяна попала в долговую тюрьму, откуда её выкупил так называемый Фонд Добродетели — благотворительная ширма Гильдии. С тех пор девушка исчезла, а все попытки отца узнать о её судьбе натыкались на глухую стену.

Добромыслов не просто делился информацией — он доказал свою верность делом. Выкупил облигации Угрюма на семь тысяч рублей, когда мы отчаянно нуждались в средствах. Вошёл в совет попечителей «Голоса Пограничья» по моей рекомендации. Вложил деньги в строительство торговых лавок, когда город переживал полную перестройку. Каждый раз, когда я просил о помощи, старый купец отвечал согласием, не торгуясь и не выставляя условий.

— Помню, — ответил я. — Что нашли?

Коршунов провёл меня к столу, где молодой аналитик с усталыми глазами — видно, не первую ночь без сна — раскладывал листы. На столешнице громоздились стопки бумаг, а в центре лежал когитатор — плоское устройство с потухшим экраном.

— Когитатор Долгоруковой, — пояснил Родион. — Тысячи файлов, чешем репу уже вторую неделю. Но вот эта папочка, — он постучал пальцем по стопке справа, — золотая жила. Списки подопытных из лаборатории под Рязанью.

Аналитик протянул мне лист, и я пробежал глазами по строчкам. Имена, даты, магические способности, статусы. Большинство записей заканчивались пометками «летальный исход» или «утилизирован». Но одна строка выделялась:

«Ульяна Романовна Д., фитомантка с Талантом ускорения роста растений. Статус: жива, стабильна, переведена в спецхранилище „Оранжерея“».

Я перечитал запись дважды, чтобы убедиться, что не ошибся.

— Жива, — произнёс я вслух. — Пятнадцать лет назад её забрали. И она до сих пор жива.

— Сам ошалел, когда увидел, — кивнул Коршунов. — Из сотни имён в списке выжили единицы. Её Талант, видать, слишком ценный, чтобы угробить в экспериментах.

Я вспомнил слова Добромыслова о способности дочери ускорять рост растений. Тогда я предположил, что этот дар мог пригодиться при экспериментах с Чернотравами. Похоже, угадал.

— Что за «Оранжерея»?

— Спецхранилище, — Родион потёр щетину на подбородке. — Закрытый комплекс где-то на юге, точного местоположения пока не знаем. Но, — он усмехнулся, — наши гости в подвале поют как соловьи, спасая свои шкуры. Все трое. Думаю, выжмем координаты в ближайшие дни.

Я сжал кулаки, глядя на строчку с именем Ульяны. Перед глазами встало лицо старого купца — морщины, ставшие глубже от боли, дрожь в голосе, когда он рассказывал о дочери. Пятнадцать лет он жил с этой раной, превратив горе в топливо для борьбы. Поднялся от третьей гильдии до первой, собрал архив улик, рисковал жизнью, выступая против Гильдии.

И всё это время его дочь была жива.

— Найдите это место, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Это приоритет.

— Понял, — Коршунов коротко кивнул.

— И позвоните Добромыслову. Скажите, что есть новости о его дочери. Пусть приедет.

Аналитик поднял голову от бумаг, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он явно знал историю купца — в разведке такие дела не остаются тайной.

— Сегодня свяжемся, — подтвердил Родион. — Кремень-мужик этот Добромыслов. Заслужил хорошие вести.

Я ещё раз посмотрел на документ в своих руках. «Статус: жива, стабильна». Три слова, за которыми скрывались пятнадцать лет плена и неизвестно какие эксперименты. Но главное — она дышала. А значит, её можно было вытащить.

Когда-то я пообещал Роману Ильичу, что Гильдия ответит за всё. Тогда это были слова — весомые, но всё же только слова. Теперь появился шанс подкрепить их делом. Найти «Оранжерею», освободить тех, кого там держат, и вернуть старому купцу дочь, которую он оплакивал полтора десятилетия.

Гильдия Целителей теряла позиции с каждым месяцем. Штаб-квартира разгромлена, руководство в бегах или под арестом, агентурная сеть вскрыта. Но пока существовали такие места, как «Оранжерея», война не окончена.

— Держите меня в курсе, — бросил я, направляясь к выходу. — Любые новости — сразу ко мне.

— Будет сделано, Прохор Игнатич.

Поднимаясь по лестнице из подвала, я думал о том, сколько ещё таких Ульян томится в тайных лабораториях Гильдии. Десятки? Сотни? Когитатор Долгоруковой содержал тысячи файлов, и аналитики разобрали едва ли десятую часть. Каждый документ мог скрывать новое имя, новую судьбу, новый долг, который предстояло выполнить.