Император Пограничья 17

Глава 12

Полина толкнула тяжёлую дверь студенческой столовой, пропуская вперёд волну тёплого воздуха, насыщенного ароматами варёной каши и свежего хлеба. Формальный повод — чашка чая перед следующим занятием — выглядел достаточно убедительным, чтобы никто не задавал лишних вопросов, но истинная причина визита была совсем иной. Девушка хотела собственными глазами увидеть, как складывается атмосфера среди студентов теперь, когда академия приняла рекордное количество учеников из самых разных сословий.

Столовая представляла собой длинное помещение с высокими потолками, где вдоль стен тянулись узкие окна, пропускавшие неяркий весенний свет. Никаких отдельных кабинетов, никаких огороженных зон для привилегированных — только общие деревянные столы с простыми скамьями, за которыми сидели бок о бок дети бояр и крестьянские сыновья. Все ели одну и ту же пищу из одинаковых деревянных мисок, и эта нарочитая простота, знала Белозёрова, была частью замысла Прохора — стереть внешние различия, чтобы выявить различия подлинные, основанные на таланте и усердии.

Гидромантка взяла с раздачи чашку с горячим травяным настоем и отошла к стене, делая вид, что ищет свободное место, хотя на самом деле её взгляд методично скользил по залу, считывая негласные границы и группировки. Социальная география столовой раскрывалась перед ней, словно карта боевых действий, и была видна невооружённым глазом: студенты, проучившиеся в Академии почти год, занимали столы ближе к выходу, держась особняком от новичков, а те кучковались по неким невидимым признакам, которые, впрочем, легко угадывались при ближайшем рассмотрении.

У окна расположилась группа из четырёх юношей, чья принадлежность к благородному сословию не вызывала сомнений. Полина отметила безупречную осанку, выработанную годами занятий с домашними учителями этикета, небрежную элегантность жестов, которую невозможно подделать, и тот особый, чуть прищуренный взгляд, каким иные аристократы смотрели на всех, кого считали ниже себя по рождению. Среди них выделялся высокий блондин с надменным лицом — резко очерченные скулы, капризно изогнутые губы и холодные светлые глаза, в которых читалось привычное презрение к окружающим. Белозёрова узнала в нём Павла Одинцова, младшего сына костромского боярина, который недавно явился на аудиенцию к Прохору с сундуками подарков и предложением «взаимовыгодного сотрудничества».

Напротив аристократической компании сидели студенты совсем иного толка — простолюдины, судя по их скованным движениям и непривычной робости, с которой они держали столовые приборы. Среди них Полина заметила Егора — невысокого коренастого подростка с тёмными волосами и решительным лицом, личного ученика Прохора. Пятнадцатилетний металломант ел с сосредоточенной невозмутимостью человека, который давно перестал обращать внимание на косые взгляды и шёпот за спиной. И неудивительно — за почти год в академии этот сын кузнеца успел пройти через настоящий бой с Бездушными под Копнино, где спас жизнь щитоносцу, и выступить на дебатах перед всем Содружеством, превратив бронзовую чернильницу в летающую птицу на глазах у сотен зрителей.

Именно в этот момент голос Одинцова разнёсся по столовой, намеренно громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали все присутствующие:

— Негоже всё-таки сидеть с чернью, — произнёс он, и в его тоне сквозило брезгливое недоумение, словно он обсуждал неприятный, но очевидный факт. — В приличном обществе такого бы не допустили.

Его приятели — двое-трое юнцов, которые явно жались к богатому отпрыску в надежде урвать крохи его благосклонности, — захихикали с угодливой готовностью. Полина поморщилась: она знала этот тип людей, встречала их на балах и приёмах по всему Содружеству. Вечные приживалы, не имеющие собственного веса, но охотно примыкающие к тем, кто казался им сильнее.

Егор даже не поднял головы. Продолжал есть с тем же спокойствием, с каким, вероятно, ковал гвозди в отцовской кузнице или метал их в мишени на тренировках. Но его сосед — молодой маг с веснушчатым лицом, совсем недавно приехавший из какой-то деревни под Ковровом, — залился краской от унижения. Его пальцы сжались на черенке ложки так, что побелели костяшки, а глаза опустились в миску, словно он надеялся провалиться сквозь пол и исчезнуть.

Полина ощутила укол сочувствия. Она помнила собственные дни во Владимирской академии, которую так и не окончила — матушка забрала её после третьего курса, решив, что магическая карьера для дочери графа есть баловство, а не достойное занятие. Тогда это казалось несправедливым, хотя, положа руку на сердце, её положение дочери графа не шло ни в какое сравнение с тем, что переживал сейчас этот крестьянский мальчишка.

Однако прежде чем она успела решить, стоит ли вмешаться, к столу аристократов подошёл ещё один юноша. Андрей Воскобойников — шестнадцатилетний сын боярина из-под Казани, который одним из первых признал Угрюм и перевёз сюда всю семью. Белозёрова знала его историю: в Казанской академии парень не смог продолжить обучение из-за непомерной платы, а здесь, в Угрюме, вырос на полтора ранга за полгода и, по слухам, подружился с Егором.

Воскобойников сел на скамью рядом с Одинцовым так естественно, словно занимал своё законное место. Его лицо оставалось нейтральным, почти дружелюбным, но что-то в развороте плеч и прямом взгляде выдавало внутреннюю твёрдость. Он наклонился к блондину и произнёс несколько слов — негромко, но отчётливо, так, что смысл доходил до адресата, но не разносился по всей столовой.

Полина видела, как Одинцов побледнел. Надменная маска на мгновение дрогнула, обнажив что-то похожее на растерянность, а затем — на страх. Его приятели притихли, переглядываясь с нервным недоумением. Воскобойников же, закончив говорить, поднялся и спокойно направился к столу простолюдинов, где хлопнул Егора по плечу и занял место рядом с ним, как будто ничего особенного не произошло.

Позже, после занятий, Полина разыскала Воскобойникова в коридоре учебного корпуса.

— Что ты сказал Одинцову? — спросила она без предисловий.

Андрей пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка:

— Напомнил ему кое-что очевидное. Что Егор — личный ученик князя Платонова. И что если Павел хочет выжить здесь и чего-то добиться, ему стоит научиться уважать тех, кто умеет больше него, а не тех, кто родился в нужной семье.

Белозёрова медленно кивнула, осмысливая услышанное. Перед её мысленным взором вставала картина, которую она наблюдала в столовой, — и теперь эта картина обретала новый смысл.

Вот оно, вот то самое горнило, о котором говорил Прохор, когда объяснял принцип работы академии. Здесь, в этих стенах, под давлением общих занятий, общей пищи и общих испытаний, должна была выплавиться новая элита — не по праву крови, а по праву таланта и характера. И сегодня она увидела первые искры этого процесса: союз талантливых простолюдинов и прогрессивных аристократов против закостенелой спеси тех, кто не понимал, что мир изменился. Андрей Воскобойников, сам выходец из знатного рода, встал на сторону безродного, и это было куда красноречивее любых деклараций.

Полина позволила себе лёгкую улыбку.

Горнило начинало работать.

Никон поправил потёртый картуз и в последний раз окинул себя критическим взглядом. Рубаха из грубого полотна, заправленная в простецкие штаны с заплатой на колене, стоптанные сапоги — всё это разительно отличалось от добротного одеяния, в котором он обычно сопровождал управляющего Захара на совещаниях. Сегодняшняя задача требовала иного облика: посмотреть на стройку «изнутри», услышать то, о чём рабочие не станут говорить при начальстве.

Строительная площадка в новом административном квартале гудела привычным шумом — стук топоров, скрежет пилы по камню, окрики прорабов. Никон миновал штабеля белых известняковых блоков, доставленных по каналу с карьера, и направился к дальнему углу, где под навесом из парусины собрались рабочие на обеденный перерыв. Пахло дымом от костра, на котором булькал артельный котёл с похлёбкой.

Помощник управляющего пристроился с краю на бревне, стараясь не привлекать лишнего внимания. Достал из котомки краюху хлеба с куском солонины — заранее припасённый реквизит для достоверности образа.

— Ты чей будешь? — окликнул его мужик средних лет с обветренным лицом и мозолистыми ладонями, свидетельствовавшими о многолетнем знакомстве с рубанком.

— Из Заречного, — соврал Никон, называя одну из деревень, недавно влившихся в протекторат Угрюма. — Только-только пришёл, хочу на работу наняться. А вы, дядька, из каких будете?

— Михей я, — мужик хлебнул похлёбки из деревянной миски. — Плотник. Местный, угрюмовский ещё с тех времён, когда тут одна деревенька стояла, а не это… — он неопределённо повёл рукой, обводя жестом окрестные стройки.

Никон кивнул с притворным почтением. Поступив на службу к Захару недавно, он уже слышал о Михее — тот действительно был из старожилов, плотничал здесь ещё при прежнем воеводе, задолго до появления Прохора Платонова. Двадцать лет стажа, если верить слухам.

Разговор вокруг костра шёл своим чередом — о погоде, о ценах на рынке, о том, что баба Глафира опять продаёт разбавленное молоко. Никон ел свой хлеб, слушал и ждал, зная, что рано или поздно беседа свернёт на работу и деньги, ведь о чём ещё говорить работягам в обеденный перерыв.

Ждать пришлось недолго.

— Слыхал, — понизив голос, обратился к Михею его сосед, костлявый мужичок с редкой бородёнкой, — суздальским опять жалованье подняли?

Плотник крякнул и с силой воткнул ложку в миску.

— Да чего там слыхал, своими глазами видел, — буркнул он с явной горечью в голосе. — Два рубля в день им дают. Два!

— За что ж такие деньжищи? — поддержал разговор Никон, изображая наивное любопытство.

Плотник повернулся к нему, и в его глазах мелькнула застарелая обида человека, которому кажется, что с ним обошлись несправедливо.

— А вот за то же самое, за что мне восемьдесят копеек платят, — произнёс Михей. — За руки. За работу. За мастерство. Только я здесь родился, здесь и помру, двадцать годков топором машу, а они, видишь ли, приехали откуда-то из Суздаля — и сразу вдвое больше получают.

В этот момент к костру подошёл высокий худощавый старик с седой бородой и цепким взглядом выцветших глаз. Никон узнал его сразу — Кирилл Седаков, прораб суздальской артели, тот самый специалист по крестовым сводам, которого сманили в Угрюм в прошлом сентябре. Мастер уселся на свободное место, достал из-за пазухи узелок с едой и, услышав последние слова плотника, чуть заметно поморщился.

— Опять за своё, Михей Потапыч? — проговорил Седаков ровным тоном человека, которому не впервой вести этот разговор. — Ну объясни ты мне, мил-человек, где в твоей округе возьмёшь мастера, который крестовый свод положит так, чтобы через сто лет не рухнул?

— А мне-то что с того свода? — огрызнулся плотник. — Я доски строгаю, не хуже других. А получаю — меньше.

Седаков вздохнул, разворачивая узелок с варёным яйцом и ломтём сала.

— Ты пойми, — заговорил он терпеливо, как объясняют упрямому ребёнку очевидные вещи, — каменщик — редкая специальность. Не каждый умеет, не каждый обучен. Нас из Суздаля сюда переманивать пришлось, подъёмные платить, жильё бесплатное давать, кормить задарма. Мы бросили всё — дома, мастерские, заказы — и приехали в глухомань. За это и платят.

— Подъёмные, жильё, харчи, — подхватил другой местный, угрюмый детина с широченными плечами. — Вы в бараках живёте бесплатно, столуетесь бесплатно. А я свой дом содержу, жену с тремя детьми кормлю. И получаю меньше вашего.

По кругу прошёл согласный гул. Никон молча наблюдал, как искра недовольства разгорается в пламя, и отмечал про себя каждое слово, каждый аргумент.

— Не нравится — учись класть камень, — отрезал Седаков, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Через год будешь получать столько же. Знания — они денег стоят.

Михей выпрямился на бревне, и его лицо потемнело от обиды.

— Через год вы уедете, — произнёс он медленно, словно выговаривая каждое слово, — а я останусь. И что тогда?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как те каменные блоки, что штабелями лежали по всей стройке. Седаков промолчал, опустив взгляд в свой узелок, и это молчание было красноречивее любого ответа.

Никон доел хлеб и поднялся, отряхивая штаны. Он услышал достаточно. В голове уже складывались строчки доклада, который предстояло написать для Захара, а через него — для самого князя.

Логика системы была ему понятна. Редких специалистов нужно привлекать высокой оплатой, иначе они просто не приедут в Пограничье, где каждую ночь могут напасть Бездушные. Подъёмные, бесплатное жильё, повышенное жалованье — всё это необходимые издержки, без которых университетский городок, как и каменный Угрюм, так и остались бы чертежами на бумаге.

Однако вместе с тем помощник управляющего видел и другое: система создала два класса рабочих с совершенно разными условиями. Да, зарплата местных выросла втрое по сравнению с тем, что они зарабатывали в прежние времена, и превышала жалованье на аналогичных должностях в иных княжествах в полтора раза. Вот только люди имеют свойство забывать хорошее — всегда им кажется, что клубника в огороде соседа слаще.

Приезжие специалисты живут в бараках бесплатно, едят в столовых за счёт казны, получают почти вдвое больше местных — и при этом не несут никаких расходов на содержание семей, потому что семьи либо остались в родных городах, либо тоже обеспечиваются за казённый счёт. Местные же, те самые «коренные» угрюмовцы, которые пережили здесь и Гон, и нашествие Кощея, и все прочие невзгоды, вынуждены тянуть лямку на худших условиях. Они смотрят не на своё прошлое, а на чужое настоящее — и видят несправедливость там, где на самом деле есть лишь разница в редкости навыков.

Никон задумался, почему конфликт вспыхнул именно сейчас. Стройка шла уже восемь месяцев — почему раньше подобных разговоров не было слышно?..

Ответ напрашивался сам собой. Первые месяцы все работали на энтузиазме: новый город, небывалые возможности, щедрый князь. Мелкие обиды глотали, неудобные вопросы откладывали на потом. Но капля точит камень — восемь месяцев ежедневных напоминаний превратили раздражение в глухую злобу, которая теперь искала выход.

К тому же академический городок был достроен. На днях суздальская артель получила премию — Никон сам видел ведомость в конторе Захара. Теперь приезжие подсчитывали заработанное и многие готовились уезжать домой с набитыми кошельками, а местные оставались — смотреть им вслед и думать о том, сколько сами недополучили.

Однако хуже всего было другое. Часть приезжих решила не уезжать. Они покупали дома в новых кварталах, присматривались к местным девушкам, пускали корни. Никон слышал на рынке, как бабы судачили о свадьбе рязанского каменщика и дочери бондаря. Для местных мужиков это был удар под дых — их вытесняли на собственной земле, причём те, кто приехал сюда на заработки и должен был давно убраться восвояси.

Так или иначе, это была бомба замедленного действия, и Никон понимал это с холодной ясностью человека, привыкшего видеть за цифрами в ведомостях живых людей с их обидами и надеждами. Сегодня недовольство выливается в ворчание у костра. Завтра — в драку между «своими» и «чужими». Послезавтра кто-нибудь подожжёт барак приезжих или устроит саботаж на стройке.

Покидая площадку, он бросил последний взгляд на группу у костра. Михей что-то яростно втолковывал соседям, размахивая руками. Седаков сидел в стороне, жевал сало и смотрел в сторону с усталым равнодушием человека, которому надоело оправдываться.

Нужно было срочно поговорить с Захаром, а тому — с князем. Пока ещё было время что-то исправить, пока искра не превратилась в пожар.

Игнатий Платонов застал меня за последними приготовлениями к приёму. Я как раз проверял запонки на манжетах перед зеркалом, когда дверь кабинета отворилась без стука — привилегия, доступная только самым близким.

Старик выглядел непривычно торжественно: тёмно-синий пиджак с серебряной вышивкой, бабочка, аккуратно подстриженная борода. Боярин старой закалки — он понимал язык символов лучше многих.

— У тебя есть минута? — спросил он, прикрывая за собой дверь.

Я кивнул, отворачиваясь от зеркала. Что-то в его тоне подсказывало, что разговор будет серьёзным.

— Садись, — я указал на кресло у камина, сам оставаясь стоять. — Что случилось?

Отец опустился в кресло, но расслабленной его позу назвать было нельзя.

— Твоя политика в отношении аристократии, — произнёс он без предисловий. — Я понимаю, чего ты добиваешься, но хочу предупредить: слишком жёсткое давление отпугнёт тех, кто тебе нужен.

Я слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Нельзя только отнимать, — продолжил Игнатий, сплетая пальцы. — Нужно дать что-то взамен. Бояре — не овцы, которых можно остричь. Они скорее волки, и загнанный в угол волк становится опасен даже для охотника.

Я медленно кивнул. Слова отца не были для меня откровением — в прошлой жизни я управлял империей и знал цену компромиссам. Именно поэтому последние месяцы я вёл иную, последовательную политику, давая знати понять, что не вижу в них врагов по умолчанию.

— Согласен, — ответил я спокойно. — Именно поэтому я открыл двери для всех знатных родов, кто хочет перебраться в Угрюм, и произнёс ту самую речь на церемонии зачисления нового потока. Умные люди несомненно считали все заложенные в мои слова сигналы.

Отец посмотрел на меня с одобрением, но тут же добавил:

— И всё же… не суди всё сословие по худшим его представителям. Есть и другие — как Черкасский или Чернышёв. Им нужна не роскошь, а честь. Возможность её заслужить.

Я задумался над его словами. Тимур Черкасский — да, он служил мне верно с того дня, как был вынужден принести клятву. И таких, как он, было больше, чем я привык думать.

В этом времени большинство аристократов выродились в интриганов и гедонистов, и я привык видеть в них врагов. Но рядом со мной сражались до последнего и достойные люди — Засекина, Голицына, Белозёрова, те же Бутурлины. Безусловно, нельзя всех мерить одной меркой.

— И ещё кое-что, — Игнатий понизил голос, словно собирался сказать нечто важное. — Тебе нужны браки.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Твои люди должны породниться с боярскими родами, — пояснил отец. — Тогда аристократия станет твоей, а не чужой. Кровные узы крепче любых договоров.

Я не ответил прямо, но мысль запомнил. Перед моим мысленным взором проплыли лица холостых соратников — Степан Безбородко, верный пиромант, который прошёл со мной через десятки боёв; Илья Бутурлин, потерявший родителей во время диверсии Веретинского; Валентин Вельский, чей талант геоманта был бесценен при строительстве и управлении карьером; Александр Зарецкий, гениальный алхимик с предубеждением против знати; Федот, командир моей личной гвардии; Борис, возглавлявший дружину. Все они заслужили награду большую, чем золото, и, возможно, пришло время задуматься о династических союзах.

— Я подумаю об этом, — произнёс я наконец.

Отец встал, положив мне руку на плечо.

— Твой дед гордился бы тобой, — сказал он тихо.

Через четверть часа я стоял на балконе, выходящем в Большой зал новой резиденции, и наблюдал за гостями. Торжественный приём в честь завершения строительства академического городка — первый настоящий бал в Угрюме, немыслимый ещё год назад.

Зал сиял сотнями свечей в хрустальных канделябрах. Музыканты играли что-то праздничное, но не чрезмерно помпезное — я лично проследил, чтобы атмосфера оставалась торжественной, но не душной. Гости в парадных нарядах перемещались между группами, обменивались приветствиями, смеялись над чьими-то шутками.

Картина, которую я видел перед собой, была бы поразительной в прошлом.

У дальней колонны Владислав Юшков, боярин из Смоленска, увлечённо обсуждал тактику со своим новым начальником — капитаном Грановским. Один — отпрыск знатного рода, другой — бывший простолюдин, дослужившийся до офицерского чина. Теперь оба носили одинаковые мундиры и говорили на равных.

В центре зала полковник Огнев-Гаврило-Посадский, получивший личное дворянство из моих рук за успешное взятие Гаврилова Посада, вёл в танце Элеонору Ольтевскую-Сиверс. Простолюдин, ставший частью знати, и аристократка, чей род обеднел настолько, что от былого величия остались лишь образование и угасающие регалии. По сути, их теперь разделяло куда меньше, чем можно было подумать, глядя на родословные.

У окна Евдокия Шукаловская, обедневшая вдова, которую родственники годами терзали судами, беседовала с Германном Белозёровым о каких-то финансовых тонкостях. Оба теперь служили в Казённом приказе, оба нашли в Угрюме то, чего не могли получить в прежней жизни, — возможность проявить себя и по-настоящему влиять на политику княжества.

Чуть поодаль Андрей Воскобойников танцевал с купеческой дочерью. И никто не шептался за их спинами, никто не кривил губы в презрительной усмешке — здесь это было нормально.

Рядом со мной бесшумно появилась Ярослава. Её медно-рыжие волосы были уложены сложнее, чем обычно, вместо привычной боевой косы — но шрам через бровь она и не думала скрывать. Это был её знак отличия, её гордость.

— Странная компания, — шепнула княжна, окидывая зал взглядом серо-голубых глаз. — Младшие сыновья, вдовы, беглецы, авантюристы…

Я усмехнулся.

— Не странная, — возразил я негромко. — Голодная. Они хотят большего, чем дала им судьба. Такие строят империи.

Ярослава повернулась ко мне, и в уголках её губ мелькнула знакомая усмешка.

— Или разрушают, — поддела она.

— Зависит от того, кто ведёт, — парировал я, не отводя взгляда от зала.

Княжна не ответила, но я почувствовал, как её плечо на мгновение коснулось моего — жест, незаметный для окружающих, но значивший больше любых слов.

Я продолжал смотреть на гостей, и постепенно картина обретала иные очертания. Я видел не просто людей в парадных нарядах, не просто собрание чиновников и военных. Я видел зародыш нового дворянства — не наследственной касты, где место человека определялось кровью, а служилого сословия, где титул был наградой за дело.

Эти люди — мои люди — будут управлять империей, когда я её построю. Младшие сыновья, которым не досталось наследства; вдовы, оставшиеся без защиты; беглецы, которых старая система выбросила за борт; авантюристы, готовые рискнуть всем ради шанса подняться. Они голодны, амбициозны, преданы — потому что знают: всё, что у них есть, они получили от меня, и всё, что они ещё получат, будет зависеть от их службы.

В прошлой жизни я строил империю мечом. В этой — построю её заново, но фундаментом станут не только победы на поле боя, но и эти люди, эта новая элита, скованная не цепями крови, а узами долга и благодарности.

Музыка сменилась на медленный вальс. Я протянул руку Ярославе.

— Потанцуем?

Княжна приняла моё приглашение с той же невозмутимостью, с какой принимала вызов на поединок. И когда мы спустились в зал, я заметил, как взгляды гостей обратились к нам — не с завистью или злобой, а с чем-то похожим на надежду.

Возможно, отец был прав насчёт браков. Но это — дело будущего. Сейчас достаточно было того, что горнило работало, переплавляя разрозненных людей в нечто большее.