Император Пограничья 17

Глава 11

Полуденное солнце пробивалось сквозь высокие окна кабинета, отбрасывая косые лучи на стопку досье, которую Артём подготовил накануне. Я перелистнул последнюю страницу и отложил папку на край стола, когда дверь открылась, впуская первого посетителя.

Боярин Владислав Юшков оказался высоким молодым человеком с военной выправкой, которую не спрячешь никаким штатским костюмом. На лацкане его сюртука блестел орден — серебряная звезда с мечами, которую я узнал по справочникам: награда за оборону Смоленского Бастиона от Бездушных, выданную этим летом во время последнего Гона.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло напротив. — Расскажите мне о Смоленске. В досье сухие факты, а меня интересует живое впечатление.

Юшков слегка расслабился, видимо, ожидавший иного начала разговора.

— Смоленск — это не Москва, Ваша Светлость, — начал он, подбирая слова. — Голицын правит железной рукой, но открыто. Потёмкин предпочитает работать через информацию. У нас каждый второй горожанин либо связан с медиакорпорациями, либо знает кого-то, кто связан.

— Любопытно. Продолжайте.

— В Москве аристократ может позволить себе быть глупым, если у него достаточно денег и связей. В Смоленске глупость — смертный приговор. Одно неосторожное слово — и завтра вся столица обсуждает твои секреты, — Юшков помолчал, словно взвешивая следующие слова. — Потёмкин ценит тонкую игру, интриги, умение манипулировать информацией. Военное дело для него — нечто второстепенное, инструмент политики, не более. Поэтому я и здесь. Я изучал вашу победу над армией Сабурова. Тактика огненных ловушек, координация магов разных специализаций, использование местности. Это не случайность, это школа. Такой школы в Смоленске нет…

— Чего вы хотите?

Он ответил без колебаний:

— Командовать. Не гарнизоном на краю карты, куда ссылают неудобных младших сыновей, а боевым подразделением. Войны ещё будут, я в этом уверен, и хочу в них участвовать.

Прямота подкупала. Я откинулся в кресле, испытывая его взглядом.

— У меня командуют те, кто доказал верность. Не титулом — делом. Готовы начать десятником под командой сержанта-простолюдина?

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно для честного ответа.

— Если этот сержант знает своё дело, готов.

Молодой, амбициозный, но без гонора. Из таких можно выковать отличное оружие.

— Капитан Грановский занимается укреплениями и подготовкой оборонительных позиций. Поступаете под его начало для проверки.

Боярыня Евдокия Шукаловская вошла с гордо поднятой головой, хотя усталость читалась в каждой морщинке её лица. За ней следовал юноша лет шестнадцати — её старший сын Фёдор, которого я помнил по спискам академии как одного из лучших на курсе.

— Присаживайтесь, — я указал на кресла. — Расскажите о себе.

Женщина опустилась на краешек сиденья, сохраняя ту особую выправку, которая отличает людей с безупречным воспитанием.

— Вдова уже восемь лет, Ваша Светлость. Муж погиб при защите нашего имения от прорыва Бездушных, — она чуть сжала губы. — Геройски, но глупо. Бросился в атаку вместо того, чтобы организовать оборону. Спас хлев с коровами и погиб сам, оставив меня с тремя детьми и поместьем в долгах.

— Сочувствую вашей потере.

— Благодарю. После его смерти родственники мужа оспорили наследство. Суды тянулись годами, адвокаты съели половину того, что осталось. В итоге от поместья у нас два села и долги, — Евдокия выпрямилась. — Но я не прошу милостыни, Ваша Светлость. Я предлагаю сделку. Род Шукаловских переходит под ваше покровительство. Я готова служить — управлять любым хозяйством, на которое меня поставите. Опыт есть: шесть лет сама вела поместье мужа после его смерти. Взамен — защита от родственников, которые до сих пор точат зубы на остатки наследства.

Я перевёл взгляд на Фёдора.

— Ваш сын учится в нашей академии, верно?

— По программе для малоимущих, — кивнула боярыня без тени смущения. — Обучение оплачено княжеством. За полгода Фёдор вырос на целый ранг.

— А младшие дети?

— Дочка, Настенька, ей тринадцать лет и сынок Дима, ему десять. Пока без магического дара, но я надеюсь, что он проявится.

Я перевёл взгляд на Фёдора.

— А ты что думаешь?

Юноша выпрямился, встречая мой взгляд без робости.

— Я хочу стать магом, которым отец мог бы гордиться. В Рязани мне говорили, что сын обедневшего рода не может претендовать на высокие ранги. Здесь я вырос на целый ранг за полгода.

Это были не просители. Это были потенциальные полезные подданные.

— Боярыня, при казначее Белозёрове есть Казённый приказ, который занимается централизованными закупками для нужд княжества. Там нужны люди, умеющие считать деньги. Приступите к работе завтра. Фёдор — продолжай учёбу, после выпуска получишь место в особом корпусе. Детали узнаешь, когда придёт время.

Лаврентий Одинцов прибыл с помпой — карета, слуги, сундуки с подарками. Типичный старый боярин: дородный, с хитрыми глазами, в богатом костюме. Коршунов предупреждал: этот человек пережил трёх князей Костромских, каждый раз оказываясь на стороне победителя.

Он начал издалека — комплименты моим победам, восхищение темпами строительства, туманные намёки на «взаимовыгодное сотрудничество».

— Боярин, — устав, я поднял руку, останавливая очередной словесный пируэт, — я ценю своё время. Говорите прямо: чего хотите и что предлагаете?

Одинцов замолчал на полуслове. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, по крайней мере, интерес. Он откинулся в кресле, и маска велеречивого царедворца словно соскользнула с его лица, обнажив жёсткие черты прожжённого дельца.

— Двести тысяч рублей инвестиций в строительство Угрюма, — произнёс он совсем другим тоном, деловым и сухим. — Мои торговые связи с Тверью и Новгородом — а они обширны, поверьте. Сеть агентов в трёх княжествах, которые могут быть полезны для… скажем так, своевременного получения информации.

— И взамен?

— Титул графа во Владимирском княжестве. Земли в управление. Место в будущем правительстве, — он загибал пальцы, словно перечислял пункты контракта. — Я человек практичный, Ваша Светлость. Предпочитаю, чтобы обе стороны понимали условия сделки.

Я помолчал, разглядывая его. Дородное тело, хитрые глазки, богатый костюм — типичный старый лис-прощелыга. Такие люди не присягают знамёнам, они присягают выгоде.

— А если завтра кто-то предложит вам больше за мою голову?

Одинцов и бровью не повёл.

— Тогда я приду к вам, — он чуть подался вперёд, — и честно скажу, сколько предложили. Дам возможность перебить ставку. Моя лояльность — товар, Ваша Светлость, не стану этого скрывать. Но я честный торговец: всегда предупреждаю о своих условиях заранее. За тридцать лет в политике я ни разу не ударил в спину тому, кто платил вовремя.

Я рассмеялся — неожиданно для себя самого. Такая откровенная, незамутнённая циничность встречалась редко. Большинство подобных ему плели словеса о чести и верности, а этот просто выложил прейскурант.

— Что ж, боярин, ценю прямоту, — я побарабанил пальцами по подлокотнику. — Титул — обсудим, мне не жаль чернил на грамоту. Инвестиции приму, но под процент и долю в прибыли, не в подарок. Торговые связи — пригодятся, составьте список контактов. А место в правительстве…

Я выдержал паузу, глядя ему в глаза.

— Место в правительстве получите, когда докажете, что умеете не только торговать лояльностью, но и приносить пользу.

Одинцов прищурился, мысленно пересчитывая условия.

— Жёстко торгуетесь, Ваша Светлость.

— Иначе не выжить.

— Это верно, — он медленно кивнул. — Что ж, принимаю ваши условия. Лучше войти сейчас на жёстких условиях, чем через год — на любых.

Мирона Воскобойникова я встретил случайно — заглянув в академию проверить занятия, столкнулся с ним в коридоре. Крупный мужчина в старомодном костюме расплылся в искренней улыбке.

— Ваша Светлость! А я как раз собирался просить об аудиенции.

За чаем в кабинете ректора он рассказал:

— В Казани надо мной смеялись, когда отправил Андрея «в глушь». Теперь сын вырос на полтора ранга за полгода. Но главное — он изменился как человек. Раньше ходил гоголем, безосновательно считая себя пупом земли, а теперь его лучший друг — сын кузнеца. Я продал поместье под Казанью, перевёз семью. Готов служить — чем скажете.

Это была не сделка. Это была вера. Человек поставил на меня всё.

— У вас были успехи в сельском хозяйстве, — припомнил я данные из досье. — Урожайность в ваших сёлах превышала соседние на треть.

— Новые методы обработки, Ваша Светлость, — Воскобойников оживился, явно попав на любимую тему. — Привёз агронома из Пруссии, экспериментировали с севооборотом. Соседи крутили пальцем у виска, а через три года сами приезжали спрашивать, как мы такого добились.

— Тогда у меня для вас есть дело. Слышали о Земледельческом приказе?

Боярин нахмурился, перебирая в памяти названия.

— Признаться, нет. Хлебный знаю, Житный, Провиантский…

— Их больше нет, — я чуть усмехнулся. — При недавней реформе во Владимире все три расформированы и объединены в один.

— Объединены? — Воскобойников удивлённо приподнял брови. — Но они же занимались разными вещами.

— В том-то и беда, что разными, но связанными. Хлебный приказ ведал закупками зерна и снабжением Стрельцов. Житный собирал запасы на случай неурожая и раздавал хлеб голодающим. Провиантский отвечал за продовольствие армии. Три ведомства, три начальника, три канцелярии — и ни один не отвечал за конечный результат.

Воскобойников медленно кивнул, и по его лицу я видел, что он уже понимает, к чему я веду.

— Когда случался недород, — продолжил я, — Хлебный приказ говорил: мы закупили всё, что было на рынке, спрашивайте с Житного, почему запасы пусты. Житный кивал на Провиантский: это они забрали всё для армии. Провиантский разводил руками: нам приказали, жалуйтесь в Хлебный. Круг замыкался, виноватых не было, а люди голодали.

— И воровали при этом все трое, — добавил боярин с кривой усмешкой. — Знакомая картина. У нас в Казани то же самое с Лесным и Строительным приказами.

— Именно. Поэтому теперь есть единый Земледельческий приказ. Он отвечает за всё: закупки, запасы, снабжение армии, а сверх того — за развитие сельского хозяйства, разработку новых техник и технологий. Один начальник, одна ответственность.

Я поднялся и подошёл к окну, собираясь с мыслями.

— Мой артефактор Арсеньев и алхимик Зарецкий за последний год разработали немало полезного. Магические сеялки, которые сами регулируют глубину заделки семян. Жатки с зачарованными лезвиями, не требующими заточки. Улучшенные плуги, культиваторы, опрыскиватели. Есть алхимические средства: концентрат для обработки семян, повышающий всхожесть вдвое, эликсиры выносливости для работников в страду, методы улучшения почвы Реликтами.

Я обернулся к Воскобойникову.

— Всё это прекрасно работает в Угрюме. Но Угрюм — это капля в море. Чтобы княжество не зависело от привозного хлеба, нужно масштабировать разработки на всю территорию. Передать технологии в Приказы, обучить людей, наладить производство инструментов, проследить за внедрением.

Боярин помолчал, осознавая масштаб задачи. Потом медленно произнёс:

— Вы хотите, чтобы я стал координатором между ведомствами?

— Между несколькими. Земледельческий приказ, артефакторные мастерские, алхимические лаборатории, местные управы. Добьётесь, чтобы через два года каждый крестьянин во Владимирском княжестве знал, что такое обработка семян концентратом и зачем нужен севооборот.

Воскобойников потёр подбородок.

— Это огромная работа. Чиновники будут сопротивляться, крестьяне — недоверчиво коситься на всё новое…

— Знаю. Поэтому и нужен человек, который сам через это прошёл. Который на собственном опыте доказал, что новые методы работают, и умеет убеждать скептиков.

Боярин выпрямился в кресле. В его глазах появился тот особый блеск, который я видел у людей, получивших задачу по плечу.

— Не подведу, Ваша Светлость.

Я смотрел, как за окном садится солнце. Четыре разных пути в Угрюм — амбиции младшего сына, отчаяние вдовы, холодный расчёт прагматика, чистая вера идеалиста. Все они вели к одному: новой элите, которую я формировал по крупицам, отбирая тех, кто готов служить не за страх, а потому что видел в моём деле смысл.

Добромыслов явился точно в назначенное время — старая купеческая привычка, которую не выбьешь никакими деньгами и титулами. Иногда от простой пунктуальности зависел исход сделки, ведь торговый партнёр мог принять опоздание за неуважение.

Я наблюдал из окна, как он выбирается из кареты, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Пожилой человек с седыми бакенбардами, в строгом тёмном сюртуке, без лишней купеческой показухи — он никогда не выставлял богатство напоказ, хотя мог бы позволить себе любую роскошь.

Когда Роман Ильич вошёл в кабинет, я сразу отметил его взгляд — острый, цепкий, совсем не стариковский. Такие глаза бывают у людей, которые слишком долго высматривали что-то важное и разучились смотреть иначе.

— Ваша Светлость, — купец слегка поклонился. — Получил ваше приглашение. Признаться, удивился — вроде бы всё уже порешали по поводу инвестиций в Угрюм…

— Присаживайтесь, Роман Ильич, — я указал на кресло напротив своего стола. — Этот вопрос связан не со строительством. У меня есть новости о вашей дочери.

Добромыслов замер на полушаге. Трость в его руке дрогнула, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он стоял так несколько мгновений, словно боялся пошевелиться и спугнуть что-то хрупкое, невидимое.

— Об… Ульяне? — голос его осёкся.

— Садитесь, — повторил я мягче.

Купец опустился в кресло, не сводя с меня глаз. Я видел, как в них мелькает целая буря — надежда, страх, недоверие, снова надежда. Пятнадцать лет он ждал этих слов.

— Ульяна жива, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

Добромыслов издал странный звук — не то всхлип, не то вздох. Его лицо исказилось, словно он получил удар под дых. Трость выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, но купец даже не заметил этого.

— Жива… — прошептал он. — Моя девочка жива…

Я дал ему несколько мгновений, чтобы справиться с первой волной эмоций. Роман Ильич сидел неподвижно, только руки его мелко дрожали, и он сцепил пальцы на коленях, пытаясь унять эту дрожь.

— Мы нашли её имя в документах Гильдии Целителей, — продолжил я. — Она содержится в месте под названием «Оранжерея». Это закрытый комплекс где-то на юге Содружества.

— Оранжерея… — Добромыслов повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Что это за место? Почему они держат её там?

— Из-за её Таланта. Вы говорили, что Ульяна умела ускорять рост растений.

— Да, — купец кивнул, и в его глазах мелькнуло далёкое воспоминание. — Ещё девочкой она могла заставить розовый куст зацвести посреди зимы. Мы думали, это просто детские шалости, игра воображения. А потом…

Он замолчал. Я понимал, о чём он думает. Потом пришли долги, потом — тюрьма, потом — Фонд Добродетели со своими «добрыми намерениями».

— Гильдия использует её для выращивания Реликтов, — сказал я. — Её Талант слишком редок и ценен, поэтому её не убили. Она — ресурс, который они эксплуатируют.

Добромыслов вздрогнул, услышав слово «ресурс». Я видел, как его лицо ожесточилось, как за болью проступил гнев — холодный, выдержанный годами гнев человека, который знал цену ожиданию.

— Где это место? — спросил он хрипло. — Я заплачу любые деньги. Найму армию. Куплю каждого чиновника от Москвы до Астрахани, если понадобится…

— Мы пока не знаем точного местоположения, — я покачал головой. — И ваши деньги не нужны. Я уже отдал приказ найти её. Мои люди работают над этим прямо сейчас. Трое бывших членов руководства Гильдии сотрудничают со следствием. Рано или поздно мы узнаем, где находится «Оранжерея».

— А когда узнаете?

— Когда узнаем — мы её освободим.

Простые слова, но я вкладывал в них всю тяжесть обещания. Добромыслов смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался прочесть что-то за моими глазами. Потом медленно кивнул.

— Пятнадцать лет, — произнёс он тихо. — Пятнадцать лет я ложился спать и не знал, жива ли моя дочь. Пятнадцать лет я строил эту проклятую торговую империю только затем, чтобы однажды посмотреть в глаза тем, кто её забрал. И всё это время я боялся… боялся, что однажды кто-нибудь скажет мне правду, и правда окажется страшнее неизвестности.

В его глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо:

— Я ждал слишком долго, Ваша Светлость, но подожду ещё.

Я встал, обошёл стол и поднял с пола его трость. Протянул купцу.

— Вам не придётся ждать долго, Роман Ильич. Обещаю.

Добромыслов принял трость, поднялся на ноги. Он вдруг показался мне старше на все свои годы — словно надежда, которую я ему дал, сняла какой-то защитный панцирь, и под ним обнаружился усталый, измученный ожиданием человек.

— Когда вы её найдёте, — сказал он у двери, — позвольте мне быть увидеть её как можно скорее. Я хочу сам забрать свою дочь домой.

— Позволю.

Когда дверь за ним закрылась, я некоторое время смотрел на пустое кресло, где только что сидел купец. Обещания я давал редко — слишком хорошо знал их цену. Но это обещание собирался сдержать. Гильдия отняла у Добромыслова пятнадцать лет. Я верну ему дочь — и счёт будет закрыт.

Я думал об «Оранжерее» — закрытом комплексе где-то на юге, о котором мы пока знали только название. Но названия было достаточно для начала. Мои люди найдут это место. А когда найдут — мы сровняем его с землёй.

Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и кабинет князя Терехова тонул в полумраке, несмотря на полуденный час. Ростислав Владимирович сидел за массивным письменным столом, рассеянно поглаживая пальцами корешок кожаной папки, и ждал.

Он не стал посылать за Соловьёвым через обычные каналы. Слишком важно. Слишком опасно. Одно неосторожное слово, один перехваченный курьер — и вся конструкция, которую он выстраивал последние недели, рухнет, погребая его под обломками. Поэтому личное приглашение через запасной канал связи, о котором не знал даже верный секретарь.

Дверь отворилась бесшумно, и в кабинет скользнула тень. Кирилл Соловьёв двигался с той особой плавностью, которая выдавала его модифицированную природу — ни одного лишнего движения, ни единого звука. Жилистый человек в неприметном костюме, за тёмными стёклами очков скрывающий кошачьи зрачки, которые позволяли ему видеть в темноте не хуже, чем при свете дня.

— Садись, — Терехов указал на кресло напротив.

Агент опустился на краешек сиденья, сохраняя ту настороженную готовность, которая никогда его не покидала. Даже здесь, в кабинете хозяина, он оставался хищником, готовым к прыжку в любую секунду.

Князь помолчал, собираясь с мыслями. Приглушённо тикали часы — единственный звук, нарушавший тишину. Ростислав Владимирович провёл ладонью по холёному лицу, словно стирая невидимую паутину усталости. Мёртвые глаза, в которых давно погас всякий свет, смотрели на собеседника с холодным расчётом.

Он изложил план. Три удара одновременно. Три цели.

Соловьёв слушал молча, не перебивая, только изредка чуть наклоняя голову — привычка, которую Терехов давно научился распознавать как знак повышенного внимания. Когда князь закончил, агент впервые подал голос:

— Угрюм, — произнёс он негромко. — Я мог бы заняться этим лично. Знаю местность, изучал их укрепления ещё в прошлом году.

Терехов качнул головой.

— Нет. Для тебя есть задача важнее, ты возьмёшь на себя Москву.

Соловьёв чуть подался вперёд — едва заметное движение, которое выдало его интерес. За тёмными стёклами блеснули вертикальные зрачки.

— Это самая сложная часть, — продолжил Терехов, понижая голос, хотя в кабинете их было только двое, — но и самая важная. Без этого удара всё остальное не будет иметь значения.

Он раскрыл папку, веером разложив перед агентом несколько листов с чертежами, графиками дежурств, схемами перемещений. Здесь было всё: количество охранников на каждом посту, распорядок дня объекта, маршруты патрулей, даже расписание смены караула у чёрного хода.

— Агент в московском дворце стоил мне целое состояние, — Терехов позволил себе кривую усмешку, — но информация того стоит. Здесь всё, что удалось собрать за последние недели.

Соловьёв принял папку и начал изучать документы с той методичностью, которая отличала его от обычных наёмников. Он не просто просматривал бумаги — он впитывал информацию, запоминая каждую деталь, каждую цифру, каждое имя. Терехов знал, что через час Соловьёв сможет воспроизвести содержимое этой папки по памяти, а потом уничтожит оригиналы.

— Пути отхода? — спросил агент, не отрывая взгляда от схемы.

— На третьей странице. Три варианта, в зависимости от ситуации.

Соловьёв кивнул, перелистнул страницу и продолжил изучение. Терехов откинулся в кресле, наблюдая за ним. Этот человек никогда его не подводил. Горевский, ректор Муромской академии, который знал слишком много и мог заговорить на допросе, — Соловьёв решил проблему за одну ночь, и даже следователи не заподозрили ничего, кроме банального сердечного приступа. Лаборатория в Злобино с её неудобными свидетелями — зачищена так, словно никогда не существовала.

— После дела, — князь дождался, пока Соловьёв поднимет взгляд, — всех исполнителей нужно будет пустить в расход. Особенно тех, кто будет помогать тебе в Москве. Никаких хвостов.

Агент чуть наклонил голову — тот самый жест, означавший согласие.

— Это и так понятно, — произнёс он ровным тоном человека, который давно привык к подобным разговорам.

Терехов поднялся из-за стола и подошёл к окну, отодвинув край портьеры. Свет упал на его лицо, обнажая усталость, которую он тщательно скрывал.

— Двое посредников уже получили свои задания, — сказал он, глядя на заснеженный двор. — Найти исполнителей, обеспечить артефакты. С этим помогут наши контакты в Черноречье.

Он обернулся к Соловьёву.

— Между мной и диверсантами должно быть три звена. Никаких прямых связей с Муромом. Если что-то пойдёт не так — концы обрываются на посредниках.

Агент закрыл папку и поднялся.

— Когда начинаем?

Терехов назвал дату. Соловьёв кивнул, спрятал папку под пиджак и направился к двери. На пороге он задержался, не оборачиваясь.

— Если понадобится что-то ещё — вы знаете, как меня найти.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Ростислав Владимирович остался один. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, хотя шагов не было слышно — Соловьёв умел двигаться беззвучно даже по скрипучему паркету. Потом князь вернулся к столу и выдвинул боковой ящик.

Карта лежала там, где он её оставил, — большой лист плотной бумаги с очертаниями Содружества. Три булавки торчали из неё. Три цели.

Терехов провёл пальцем по булавкам, словно прочерчивая невидимые линии судьбы.

Месяц, который дал ему покровитель, истекал через две недели. Голос в магофоне — холодный, нечеловечески спокойный — до сих пор звучал в памяти князя: «токсичный актив».

Ростислав Владимирович сложил карту и убрал обратно в ящик. Руки не дрожали. Страх, который терзал его последние недели, сменился холодной решимостью загнанного зверя, которому нечего терять.

Если план сработает — он выживет. Перехватит инициативу, докажет свою полезность, вернёт утраченные позиции. Если нет…

Терехов опустился в кресло и закрыл глаза. Если нет — по крайней мере, он умрёт не один. Платонов, Голицын и все остальные, кто толкнул его в эту пропасть, отправятся следом.

Мосты сгорели. Отступать было некуда.