Император Пограничья 17

Глава 8

Утро выдалось прохладным, и лёгкий туман ещё стелился над мостовыми, когда я подошёл к главному корпусу академии. То, что открылось моему взгляду, заставило улыбнуться.

Очередь тянулась от парадного входа через всю площадь, огибала фонтан и терялась где-то за воротами учебного квартала. Сотни людей стояли плотными рядами, негромко переговариваясь, и пар от дыхания поднимался над толпой, словно дымка над полем перед рассветом. Я насчитал не меньше трёхсот человек только в видимой части очереди, а ведь за поворотом наверняка скрывались ещё сотни.

Состав ожидающих удивил меня не меньше, чем их количество. Рядом с крестьянскими семьями в латаной одежде, где отцы нервно мяли в руках потёртые шапки и соломенная шляпы, а матери прижимали к себе робеющих детей, стояли боярские семейства в дорожных костюмах из добротного сукна. Купеческие сыновья с чемоданами из хорошей кожи, украшенными медными заклёпками, соседствовали с худощавыми подростками в обносках, чьи глаза горели надеждой ярче любых фамильных драгоценностей.

Я двинулся к боковому входу, предназначенному для преподавателей и администрации. Дежурный стражник вытянулся при моём появлении и распахнул дверь, пропуская внутрь.

В приёмной комиссии царила деловитая суета. За длинными столами, расставленными полукругом, работали писари, принимая документы и выдавая номерки. Полина Белозёрова склонилась над стопкой бумаг в дальнем углу, её коричневые волосы были собраны в строгий узел, а на лице застыло выражение сосредоточенной усталости. Гидромантка подняла голову, улыбнулась мне и снова погрузилась в работу, что-то помечая карандашом на полях.

Леонид Карпов заметил меня первым. Профессор поднялся из-за председательского стола и направился навстречу, на ходу поправляя очки в тонкой металлической оправе.

— Прохор Игнатьевич, — он слегка поклонился, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, чья работа приносит плоды, — рад, что вы нашли время.

Я окинул взглядом зал, отмечая чёткую организацию процесса: отдельные столы для первичной регистрации, кабинки с артефактами для проверки магического потенциала, скамьи для ожидающих.

— Докладывай, — коротко бросил я.

Карпов жестом пригласил меня в смежную комнату, где на стене висела большая доска с цифрами и диаграммами. Магистр Сазанов, сидевший за столом с папками документов, поднялся при нашем появлении, его аккуратно подстриженная бородка дрогнула в приветственной улыбке.

— Тысяча семнадцать заявок за прошедший месяц, — ректор указал на верхнюю строку. — На двести пятьдесят новых мест. Конкурс — четыре человека на место.

Я молча переваривал информацию. Тысяча семнадцать семей решили, что их детям лучше учиться здесь, на краю Пограничья, чем в столичных академиях с вековой историей.

— Сорок процентов заявок поступило от аристократических семей, — продолжил Карпов, переходя к следующей диаграмме. — Причём это не мелкопоместное дворянство, Ваша Светлость. Среди них есть отпрыски боярских родов из Твери, Рязани, даже Москвы.

— Причины?

Сазанов вступил в разговор, перебирая бумаги в руках:

— Разные. Примерно треть — обедневшие роды, которые не могут позволить плату в традиционных заведениях. Ещё треть — те, кого я бы назвал идейными сторонниками реформ. Они следили за дебатами, читали ваши обращения, видели, как вы победили Академический совет.

— А остальные?

Карпов усмехнулся, и в этой усмешке проступило понимание человеческой натуры:

— Прагматики, Ваша Светлость. Они ставят на «восходящую звезду Содружества», — он изобразил воздушные кавычки. — Кто-то надеется на полезные связи, кто-то — на будущие должности при вашем дворе.

Я кивнул. Всё это было предсказуемо. Люди всегда тянутся к силе, и неважно, как они объясняют свой выбор — идеалами или расчётом.

— Конкурс выше, чем в Муромской академии в её лучшие годы, — добавил ректор с плохо скрываемой гордостью, — но есть проблема.

— Какая?

Собеседник снял очки и протёр их платком, собираясь с мыслями:

— Система отбора. Мы оцениваем абитуриентов по четырём критериям: врождённый магический потенциал, базовая грамотность, физическое здоровье и мотивация к обучению. Никаких преференций по происхождению, никаких исключений за пожертвования.

— И?

— Некоторых знатных родителей это не устраивает, — Сазанов покачал головой. — Они привыкли, что деньги и связи открывают любые двери. Вчера один боярин предложил мне пятьсот рублей за гарантированное зачисление сына. Когда я отказал, он пригрозил пожаловаться лично вам.

Было бы забавно рассматривать кляузу о том, что мой человек отказался брать взятку. Действительно, просто хамство какое-то! Хмыкнув, я мысленно отметил, что в моей прежней жизни такие просители тоже встречались на каждом шагу, пытаясь купить то, что можно было только заслужить.

— Хочу взглянуть на собеседование, — сказал я.

Пришёл я сюда не из праздного любопытства. За годы правления я усвоил простую истину: хочешь знать правду — смотри своими глазами. Отчёты и доклады могут приукрашивать, цифры — лукавить, но толпа у ворот и лица людей в очереди не солгут. Академия была моим детищем, вызовом всей устоявшейся системе магического образования, и я должен был убедиться, что она работает так, как задумывалось, а не превращается в очередную кормушку для тех, кто умеет заносить бакшиш.

Карпов провёл меня в соседний зал, где за столом сидел экзаменатор, а перед ним — представительный мужчина в дорогом кафтане с серебряным шитьём и подросток лет четырнадцати, явно его сын. Мальчик выглядел скучающим, разглядывая потолок с видом человека, которому всё это глубоко безразлично. Сейчас бы смотреть на красивых девиц в Эфиренете, а не вот это вот всё…

Я остановился у стены, и Карпов занял место рядом, негромко комментируя происходящее.

— Боярин Ростовцев из Твери. Требует особых условий для сына.

Тот как раз громыхал на всю комнату, уверенный в своём праве:

— Мой род служил князьям Тверским ещё до основания Бастионов. Мы жертвовали на храмы, содержали приюты, финансировали экспедиции в Пограничье. И теперь вы хотите, чтобы мой наследник проходил какие-то испытания наравне с крестьянскими детьми?

Экзаменатор, Максим Арсеньев, выглядевшим усталым, сохранял невозмутимость:

— Таковы правила академии, Ваше Благородие. Все абитуриенты проходят одинаковую процедуру отбора.

— Я готов сделать щедрое пожертвование, — боярин понизил голос, но недостаточно, чтобы я не расслышал. — Скажем, тысячу рублей на развитие академии. В обмен на понимание со стороны приёмной комиссии.

Карпов шагнул вперёд, и его голос прозвучал вежливо, но твёрдо:

— Ваше Благородие, академия Угрюма благодарна за ваш интерес. Однако наши правила едины для всех. Если ваш сын пройдёт испытания, мы будем рады принять его. Если нет — мы готовы порекомендовать другие учебные заведения.

Лицо Ростовцева побагровело. Он открыл рот, явно собираясь высказать всё, что думает о подобном обращении с представителем древнего рода, но тут его взгляд упал на меня. Узнавание мелькнуло в глазах, сменившись замешательством, а затем — осторожностью.

— Ваша Светлость, — он поклонился, и в его голосе послышались заискивающие нотки, — я не знал, что вы здесь. Разумеется, я уважаю порядки вашей академии…

— Рад это слышать, боярин, — произнёс я ровным тоном. — Надеюсь, ваш сын продемонстрирует достойный своих знатных предков потенциал на испытаниях. Если же нет — уверен, вы найдёте для него подходящее заведение.

Ростовцев побледнел, безошибочно уловив то, что осталось несказанным. Он поклонился ещё раз, подхватил сына за локоть и быстро направился к выходу, бормоча что-то о неотложных делах.

Следом за ним в зал вошёл другой абитуриент, и контраст был разительным. Худощавый паренёк лет пятнадцати в потрёпанном кафтане, аккуратно заштопанном на локтях. Русые волосы острижены неровно, видимо, материнскими ножницами. Но глаза — глаза горели тем огнём, который я научился распознавать безошибочно. Этот человек был готов прошибить стену и войти в закрытую дверь, лишь бы выгрызть у злодейки-судьбы свой шанс.

— Фёдор Кузнецов, — представился мальчик, и голос его дрогнул от волнения. — Из деревни Суханиха, что под Ковровом.

Экзаменатор указал на рунический круг, начертанный на большом пергаменте, расстеленном на полу:

— Встань в центр.

Мальчик послушался, осторожно ступив на схему. Экзаменатор произнёс активационную формулу, и руны слабо засветились, впитывая влитую энергию. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем один из сегментов вспыхнул насыщенным оранжевым светом, заставив экзаменатора отшатнуться. Свечение было таким ярким, что отбрасывало отблески на стены.

— Огненная стихия, — выдохнул он, не веря собственным глазам. — И какая интенсивность… Я такого у необученных детей почти не встречал. Потенциал на уровне Подмастерья, если не выше.

Карпов подался вперёд, его глаза заблестели профессиональным интересом:

— Это выше, чем у большинства детей столичной аристократии. — Ректор повернулся ко мне. — Ваша Светлость, такой потенциал встречается раз в несколько лет.

Я смотрел на подростка, который стоял, не понимая, что означают эти слова, но чувствуя по реакции взрослых, что произошло нечто важное. В прежние времена этот мальчик провёл бы жизнь в поле или мастерской отца, так и не узнав о дремлющей в нём силе. Теперь у него появился шанс.

— Твой отец знает, что ты здесь? — спросил я.

Фёдор вздрогнул, услышав мой голос:

— Да, барин. Он сам меня привёз. Три дня добирались. Батька говорит, что если у меня есть дар, грех его в землю закапывать.

Мудрый человек. Я кивнул Карпову:

— Оформляйте.

Академия стала желанной не потому, что дешёвая, осознал я, глядя на очередь за окном. Выступление Егора на дебатах, моя победа над Академическим советом, репутация практических результатов — всё это сработало. Началась «обратная миграция» элиты. Те, кто раньше смотрел на Угрюм свысока, теперь стремились отдать сюда своих детей.

Что ж, пусть приходят. Талант важнее происхождения — этот принцип я исповедовал тысячу лет назад, и он не изменился. Сын крестьянина с искрой пиромантии принесёт больше пользы, чем десяток изнеженных боярских отпрысков, привыкших, что всё покупается за деньги.

Карпов оказался правильным выбором на должность ректора. Когда я назначал его полгода назад, некоторые сомневались, справится ли бывший пленник Терехова с такой ответственностью. Но профессор не просто справился — он превратил маленькую школу в академию, куда теперь стремятся попасть со всего Содружества.

Я ещё раз окинул взглядом зал, полный надежд и амбиций, и направился к выходу. Впереди ждали другие дела, но здесь всё шло своим чередом.

Университетский городок открылся перед Сигурдом внезапно, когда их небольшая группа миновала каменные ворота с готическими зубцами. Шведский принц остановился, окидывая взглядом панораму.

Пятнадцать зданий из светлого известняка возвышались за стеной, увенчанной декоративными горгульями на угловых башенках. В центре комплекса доминировал главный учебный корпус — массивное трёхэтажное строение с куполом, от которого крыльями расходились четыре факультетских корпуса, соединённых крытыми галереями. Колонны с каннелюрами поддерживали портики, арочные окна с замковыми камнями ловили утренний свет, а на фронтонах Сигурд различил барельефы с изображениями магических символов.

— Северный классицизм, — пояснил Прохор, заметив его взгляд. — Архитектор — немец, сбежавший от бетонных коробок.

Сигурд хмыкнул. В Стокгольме тоже хватало тех, кто считал функциональность важнее красоты, и результаты их трудов редко радовали глаз.

Князь лишь недавно освободился, заглянув, как сказал он, на священнодействие приёмной комиссии, и предложил показать здесь всё иностранному гостю.

Они вошли в главный корпус, и кронпринц невольно задрал голову. Центральный зал простирался на все три этажа, увенчанный куполом с витражными вставками, через которые лился разноцветный свет. Но главное — тридцатиметровый пролёт не имел ни единой опорной колонны.

— Как это держится? — спросил Сигурд, не скрывая удивления.

Он видел соборы Европы, замки Скандинавии, но такой размах без видимой поддержки встречал впервые.

— Стальной каркас внутри стен, — ответил Прохор. — Алхимические составы для раствора, труды геомантов. И много-много точных расчётов нашего архитектора.

Полина Белозёрова, шедшая рядом с Василисой, добавила:

— Когда снимали опалубку с купола, половина строителей отошла подальше. Боялись, что рухнет. Не рухнуло.

Экскурсия продолжилась по крытым галереям. Сигурд отмечал продуманность планировки: широкие коридоры позволяли свободно перемещаться даже при большом потоке студентов, высокие потолки создавали ощущение простора, а регулярно расположенные светильники с магическими кристаллами обеспечивали равномерное освещение.

Лаборатории алхимиков располагались в отдельном крыле с усиленными стенами. Прохор провёл их внутрь одного из помещений, и Сигурд увидел защитные круги, вырезанные прямо в каменном полу, вытяжные шахты под потолком и ряды шкафов с реагентами за толстым стеклом.

— Рассчитаны на взрывы неудачных экспериментов, — прокомментировал князь. — Пока не понадобилось, но лучше перестраховаться.

Библиотека занимала здание с полукруглой пристройкой. Внутри Сигурд насчитал три этажа стеллажей, хотя заполнены были едва ли две трети полок.

— Скромно пока, — признала Василиса, перехватив его взгляд, — но каждую неделю приходят новые партии. Скупаем по всему Содружеству.

Общежития впечатлили кронпринца не роскошью, а разумной организацией. Четырёхэтажные корпуса с правильными рядами окон, внутри — комнаты на четверых с отдельными столами для занятий, шкафами, добротными койками. Чисто, светло, функционально.

— Ещё осенью здесь жили в бараках и палатках, — сказал Прохор. — Восемь-десять человек в комнате, профессора ютились в курятниках.

Сигурд позволил себе улыбку, посчитав, что собеседник шутит. Василиса серьёзно помотала головой, дав понять, что это чистая правда. Тем сильнее получился контраст. То, что он видел сейчас, разительно отличалось от тех описаний.

По пути к учебным аудиториям принц обратил внимание на студентов. Все были одеты в одинаковую форму, и здесь Эрикссон заметил главное.

— Они учатся вместе, — произнёс он вслух. — Дети аристократов и простолюдинов.

Это не было вопросом. Он видел перстни с фамильными гербами на пальцах одних студентов и мозолистые руки ремесленников у других. Девушка с осанкой придворной дамы обсуждала что-то с парнем, чьё лицо носило загар от работы в поле.

— В европейских академиях такого нет, — добавил Сигурд.

— Традиции — хорошая вещь, пока они не мешают выживать, — ответил Прохор. — Мне нужны сильные маги. Откуда они родом — дело десятое.

В одной из аудиторий шло практическое занятие. Преподаватель — пожилой мужчина в строгом сюртуке — наблюдал за группой студентов, выстроившихся полукругом. В центре стоял юноша лет пятнадцати, сосредоточенно работавший с металлическим бруском.

Прохор остановился у дверного проёма, жестом попросив остальных не мешать.

— Егор, — тихо пояснила Полина, — сын местного кузнеца. Один из личных учеников князя.

Сигурд наблюдал, как юноша — невысокий, коренастый, с уверенными движениями — заставил брусок вытянуться, изогнуться и принять форму кузнечных щипцов. Металл повиновался ему без видимого усилия.

— Год назад он едва мог согнуть гвоздь, — с гордой улыбкой добавил Прохор. — Теперь — один из лучших металломантов на курсе.

Полина же добавила с нескрываемой гордостью:

— Двадцать процентов первого набора уже перешли с ранга Ученика на Подмастерье. В традиционных академиях на это уходит втрое больше времени.

Сигурд покосился на Прохора. Тот смотрел на ученика с выражением, которое кронпринц узнал — так опытные воины смотрят на подающую надежды молодёжь. Не гордость за себя, а удовлетворение от того, что знания не пропадут.

Когда они вышли во внутренний двор, Сигурд задал вопрос, который вертелся на языке с начала экскурсии:

— Плата за обучение?

Прохор остановился у фонтана в центре двора.

— Отсутствует для тех, кто не может её себе позволить. Оплата идёт из княжеской казны.

— Как ты это финансируешь?

Вопрос был прямым, без дипломатических обиняков. Сигурд привык говорить так, как думал, и ценил это качество в других.

— Сумеречная сталь, — ответил Прохор столь же прямо. — И вера в то, что образованный народ — сильный народ.

Кронпринц помолчал, переваривая услышанное. В Шведском Лесном Домене знать ревностно охраняла монополию на магическое образование. Мысль о том, что крестьянский сын может учиться рядом с наследником ярла, вызвала бы возмущение в большинстве северных дворов.

Здесь же это было нормой.

Сигурд посмотрел на Василису, которая тихо разговаривала с Полиной у входа в библиотеку. Княжна много рассказала ему об Угрюме. Рассказала с той особенной теплотой, с какой говорят о доме.

Теперь он видел этот дом своими глазами. И понимал, почему она говорила о нём именно так.

— В моей стране, — произнёс Сигурд медленно, подбирая русские слова, — это назвали бы безумием. Или революцией.

— А здесь это называют необходимостью, — ответил Прохор. — Когда Бездушные идут тысячами, каждый маг на счету. Неважно, чей он сын — кухарки или графини.

Кронпринц кивнул. Он знал цену этим словам. На севере драугры не спрашивали, благородная ли кровь течёт в жилах того, чью душу они выпивают.

Возможно, подумал он, глядя на студентов, спешащих по своим делам, этот странный князь из Пограничья понимает что-то, чего не понимают в старых столицах Европы.

Актовый зал главного корпуса академии был заполнен до последнего места. Высокие арочные окна пропускали потоки солнечного света, который ложился золотистыми полосами на каменный пол. Стены, облицованные светлым известняком, ещё хранили запах свежей штукатурки — здание достроили всего месяц назад. На невысокой сцене, обрамлённой тяжёлыми бордовыми портьерами, стоял резной деревянный подиум с гербом академии: перекрещённые посох и меч на фоне книги, символизирующие баланс магической науки и воинского искусства…

Я окинул взглядом собравшихся, и зрелище было любопытным.

В первом ряду боярыня в шёлковом платье цвета морской волны сидела плечом к плечу с женщиной в простом льняном сарафане. Обе смотрели на сцену с одинаковым выражением — тревожной надеждой матерей, отдающих детей в чужие руки.

За ними расположились сами студенты, и здесь моё нововведение работало как задумано: все двести пятьдесят новичков были одеты в одинаковую форму академии — тёмно-синие пиджаки с посеребрёнными пуговицами и эмблемой на груди, у юношей брюки, у девушек строгие юбки до колена.

Причём форму выдавала сама академия, и это было важно: позволь ученикам шить самостоятельно — и боярские дети щеголяли бы в сукне тонкой выделки, а крестьянские в грубой домоткани. Так же пиджак и брюки, но видна разница. Здесь же все получали одежду из одного материала и выглядели равными.

Среди родителей я заметил группу аристократов, приехавших издалека. Не мои люди, не союзники — просто семьи, выбравшие эту академию для своих детей.

Это важнее, чем кажется на первый взгляд. Если я хочу когда-нибудь объединить княжества без войны — мне нужны такие люди. Нужно, чтобы аристократия других земель видела во мне не врага сословия, а правителя, при котором можно жить и процветать. Владимирская чистка была необходима — коррупционеры и казнокрады заслужили свою участь, но она же создала мне определённую репутацию. Шёпотом некоторые недоумки передавали, что Платонов ненавидит дворянство, что он революционер, готовый сжечь все родовые грамоты. Сегодня у меня был шанс показать другое лицо.

Леонид Карпов поднялся на сцену. Профессор выглядел непривычно торжественно в новом сюртуке, очки поблёскивали в солнечном свете.

— Уважаемые родители, дорогие студенты, — его голос разнёсся по залу, — сегодня мы собрались, чтобы приветствовать новый поток учеников нашей академии. Двести пятьдесят молодых людей, прошедших строгий отбор, присоединяются к нашему сообществу. Позвольте передать слово основателю учебного заведения, князю Угрюмскому и Владимирскому Прохору Игнатьевичу Платонову.

Я шагнул к подиуму. Сотни глаз устремились на меня — настороженных, любопытных, выжидающих.

— Среди вас есть дети бояр и дети ремесленников, — начал я без долгих предисловий. — Наследники древних родов и первые в своих семьях, кто получит магическое образование. Кто-то скажет, что я хочу уравнять всех, стереть различия между сословиями. Это не так.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Рождение в знатном роду накладывает обязательства, незнакомые простолюдинам. Вашим предкам доверяли вести людей за собой, и от вас ждут того же. Происхождение — это не только привилегия, но и обязательство. Ваши пращуры веками защищали эту землю от Бездушных, строили города, дороги и мосты, хранили знания и навыки. Вы должны быть достойны этого наследия. Академия даёт всем равные условия не для того, чтобы унизить знать, а чтобы каждый мог доказать, чего он стоит сам, без подпорок титула.

Я обвёл взглядом ряды студентов.

— Бездушные не спрашивают родословную, прежде чем напасть. Им всё равно, боярин вы или крестьянин. Важно лишь одно — способны ли вы защитить тех, кто за вашей спиной. Здесь вас будут судить по тому же принципу: не по крови, а по делам.

Среди новичков я выделил несколько лиц. Рослый юноша с печаткой древнего рода на пальце — сын боярина Кологривова, который первым из соседей присоединился к моей тогда ещё Марке. Рядом — тонкая девушка с острым, внимательным взглядом, дочь купца Аристарха Фадеева, которую тот мне недавно представлял с плохо скрываемой гордостью. Чуть поодаль — коренастый парень с мозолистыми руками, явно из рабочей семьи, но с тем же огнём в глазах, что и у отпрысков благородных родов.

Карпов сменил меня на подиуме и зачитал правила: единая форма, единое расписание, единые требования. Никаких личных слуг на территории академии. Никаких «люксовых» комнат в общежитии — все живут в одинаковых условиях.

Боярыня в первом ряду заметно поморщилась, но промолчала. Она сама выбрала эту академию для сына, и теперь оставалось лишь принять правила игры.

После официальной части я спустился со сцены и направился к группе родителей-аристократов из других княжеств. Не к своим людям — к чужим.

Боярин Полетаев из Твери — сдержанный мужчина лет сорока с военной выправкой — первым заметил моё приближение и слегка выпрямился.

— Как добрались, Сергей Михайлович? — спросил я. — Дорога из Твери неблизкая.

— Благодарю, Ваша Светлость, — он ответил коротко, но без враждебности. — Бог миловал, обошлось без невзгод. Сын перенёс хорошо.

— Наслышан о вашем роде. Полетаевы славились боевыми магами.

Что-то дрогнуло в его лице — то ли удивление, то ли скрытое удовольствие от того, что я знаю историю его семьи. Никакого секрета в этом не было. Перед церемонией я потратил несколько вечеров, штудируя списки поступивших и собирая сведения о тех, кто привёз своих детей издалека.

Простой приём, которому меня никто не учил, — я понял его ценность ещё в прошлой жизни, когда принимал вассальные клятвы от десятков ярлов, князей и бояр. Каждому человеку приятно, когда о нём помнят, когда его род не безлик в глазах правителя. Это не лесть — это уважение, выраженное через внимание к деталям. И оно работает лучше любых щедрых посулов.

— Мой Дмитрий не блещет талантом, — признал он после паузы. — Середнячок, если говорить честно. В Тверской академии его бы затёрли, задвинули на задние парты и выпустили через пять лет с дипломом, который годится только стену украшать.

Собеседник чуть опустил голову, словно признание давалось ему нелегко.

— Но парень упрям. Это у него от меня. Когда я услышал о дебатах, о том, как ваш ученик — сын кузнеца, если не ошибаюсь — заткнул за пояс столичных умников… Это произвело впечатление. Не речи, нет. То, что за ними стояло. Здесь, похоже, учат делу, а не реверансам и придворным интригам, — он встретился со мной взглядом. — Мне не нужен сын-щёголь, который умеет красиво кланяться и плести заговоры в гостиных. Мне нужен боевой маг, который способен постоять за себя и за семью. Если ваша академия сделает из Дмитрия такого человека — для него всегда найдётся место в достойной ратной компании. А это значит — кусок хлеба с маслом и икрой, не говоря уж про уважение, которое не купишь за деньги.

— Упрямство — недооценённое качество, — ответил я. — Талант без воли угасает, а воля без таланта всё равно прорубает себе дорогу. Я видел блестящих магов, которые ломались при первой неудаче, и видел середнячков, которые становились легендами просто потому, что отказывались сдаваться, — я чуть помедлил. — Здесь вашего сына действительно научат сражаться, а не позировать. Остальное зависит от него самого. Но если он унаследовал вашу честность, боярин, — думаю, у него всё получится.

Полетаев коротко кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — не за обещание, а за то, что его поняли без лишних слов.

Я же повернулся к стоявшей рядом женщине в строгом тёмном платье.

— Боярыня Троекурова, если не ошибаюсь? Из Рязани?

Она была вдовой, это читалось в том особом достоинстве, с которым держатся женщины, привыкшие полагаться только на себя.

— Верно, Ваша Светлость. Привезла дочь.

— У неё редкий дар, насколько мне докладывали.

— Некромантия, — боярыня произнесла это слово тихо, словно признавалась в чём-то постыдном. — Дома её не хотели учить серьёзно. «Девочке ни к чему», говорили. А она прямо зачахла от тоски, что её дар остаётся нераскрытым. Здесь, говорят, учат всех одинаково.

— Талант не зависит от пола, — подтвердил я. — Некромантия — сложная дисциплина, но при должном обучении ваша дочь может стать выдающимся магом и приносить людям пользу.

Облегчение в её глазах стоило всех произнесённых слов.

Третий боярин — грузный мужчина с окладистой бородой — не стал дожидаться, пока я к нему обращусь.

— Звягинцев Олег Леонтьевич, из Костромы, — представился он с прямотой, которая мне понравилась. — Приехал посмотреть на того самого князя Платонова. Ожидал увидеть бунтаря, сжигающего дворянские грамоты, — он хмыкнул. — Увидел другое. Может, слухи преувеличены.

— Слухи часто врут, боярин, — я позволил себе лёгкую усмешку.

К нашей группе присоединился Воскобойников, уже знакомый мне по прошлому году. Между боярами завязался короткий обмен репликами, и я предпочёл слушать, а не говорить.

— Мои друзья в Твери крутили пальцем у виска, когда я сказал, куда везу сына, — признался Полетаев.

— Мои тоже, — откликнулся Воскобойников. — Год назад. Теперь просят рекомендацию.

— В Рязани шепчутся, что Его Светлость — враг дворянства, — с иронией заметила Троекурова. — Пока не вижу подтверждения этому.

— Может, он просто враг бездельников, — Звягинцев усмехнулся. — Тогда мне бояться нечего.

Я слушал молча и вмешался, только когда пауза затянулась:

— После церемонии приглашаю вас всех на обед. Познакомитесь с преподавателями, зададите вопросы.

Бояре переглянулись. Полетаев кивнул первым.

Эти люди приехали сами, думал я, глядя, как они расходятся к своим местам. Не под принуждением, не из страха — по собственному выбору. Если я сумею удержать их доверие, если их дети вырастут сильными магами и останутся лояльны — это будет стоить больше, чем десять завоёванных городов. Завоевать империю можно мечом. Удержать — только верностью тех, кто признал тебя по своей воле.