Император Пограничья 17

Глава 15

Утреннее солнце заливало учебный плац золотистым светом, когда наш автомобиль остановился у северных ворот военного городка. Сигурд Эрикссон вышел первым, и я заметил, как изменилось выражение его лица — расслабленное любопытство туриста сменилось сосредоточенным вниманием профессионала. Шведский кронпринц, командовавший Лесными Стражами на родине, умел распознавать качество военной подготовки с одного взгляда.

На плацу тысяча бойцов Стрелецкого полка отрабатывала построения. Остальная тысяча сейчас несла службу на заданиях и патрулях по всему княжеству — система, которую мы выстраивали последние полгода, работала в полную силу.

Резкий свисток разорвал утреннюю тишину. Плотный строй мгновенно рассыпался, словно брошенная горсть камней, — бойцы рванулись к заранее обозначенным укреплениям, занимая позиции с отточенной слаженностью. Секунда, другая — и вот уже первая линия залегла за деревянными щитами, имитирующими баррикады, а вторая выстроилась позади, готовая к огневой поддержке.

— Интересно, — негромко произнёс Сигурд, скрестив руки на груди. — Рассыпной строй с переходом к обороне. У нас в Домене похожую тактику используют против драугров в лесных засадах.

Я кивнул, наблюдая за следующей фазой манёвра. По второму сигналу бойцы перешли в наступление — группы по двадцать пять человек продвигались перебежками, каждая под прикрытием соседней. Автоматы и штуцеры в их руках выглядели естественным продолжением тел, а не неуклюжими железками, которые приходилось стойко терпеть.

К нам приблизились двое офицеров. Полковник Василий Евгеньевич Огнев-Гаврило-Посадский шёл с той уверенной размеренностью, которая отличает человека, десятилетиями командовавшего людьми в настоящих боях. Рядом с ним — подполковник Ефрем Кузьмич Панкратов, получивший это звание несколько месяцев назад за успешную организацию учебного процесса. Бывший рязанский сержант с двадцатью годами службы за плечами оказался именно тем человеком, который был нужен для превращения разрозненных отрядов в единый механизм.

Я представил их друг другу.

— Ваша Светлость, — Огнев коротко кивнул мне, затем перевёл взгляд на Сигурда. — Ваше Высочество. Рады приветствовать вас на наших учениях.

Жестом я предложил Панкратову начать доклад.

Подполковник выпрямился, и в его голосе зазвучала сдержанная гордость человека, который знает цену проделанной работе:

— Время реакции на угрозу сократилось втрое по сравнению с началом обучения. Если полгода назад от получения сигнала тревоги до выхода мобильной группы проходило больше часа, то сейчас — восемнадцать минут. Потери в последних столкновениях с Бездушными — минимальные. За прошлый месяц мы провели одиннадцать операций по всему княжеству, уничтожили три малых гнезда Трухляков и два десятка Стриг. Потеряли двоих бойцов, ещё семеро ранены, из них все выжили.

Сигурд слушал с профессиональным интересом, время от времени кивая. Его светло-серые глаза скользили по плацу, отмечая детали: как командиры отделений корректируют действия подчинённых, как бойцы страхуют друг друга при перебежках, как слаженно работают пулемётные расчёты.

— Как организована система секторов? — спросил принц.

— Княжество поделено на восемь участков, — ответил я. — В каждом секторе базовый гарнизон из двухсот пятидесяти человек. Они, в свою очередь, делятся на десять мобильных групп по двадцать пять бойцов. Гарнизон обеспечивает координацию, снабжение и связь. Мобильные группы патрулируют территорию, реагируют на угрозы, обучают местных жителей основам обороны.

— Боевой дух? — Сигурд задал вопрос, который задал бы любой опытный командир.

Василий Евгеньевич позволил себе едва заметную улыбку:

— Высок, Ваше Высочество. Бойцы знают, за что сражаются. И видят, что командование их ценит — жалованье платится вовремя, снаряжение качественное, раненых лечат лучшие целители. Это… непривычно для многих ветеранов, но они быстро привыкают.

Я заметил, как дрогнули уголки губ полковника. При прежнем правлении Стрельцам месяцами задерживали деньги, выдавая вместо серебра муку и соль. Теперь всё изменилось, и люди это помнили.

— Однако возникли и новые проблемы, — добавил Огнев, и его голос стал серьёзнее. — Расширение зоны ответственности создало трения с местными властями. Некоторые старосты и мелкие землевладельцы воспринимают наши патрули как вмешательство в их дела. Особенно остро это проявляется на границе с Ковровским княжеством — тамошние помещики привыкли сами решать вопросы безопасности и не горят желанием подчиняться единой системе.

Панкратов кивнул:

— Есть ещё вопрос логистики, Ваша Светлость. Восточные секторы получают снабжение с задержкой в два-три дня. Дороги там хуже, и в распутицу конвои буквально тонут в грязи. Мы теряем время и ресурсы.

— А что с магофонами? — уточнил я.

— Передали старостам в сорока деревнях из запланированных ста десяти, — ответил полковник. — Остальные ждут поставки оборудования. Артефакторы, едва услышав про казённые деньги, почуяли запах наживы и задрали цены до небес.

Я мысленно отметил каждую проблему. Трения с местными властями решались через назначение координаторов из числа уважаемых в тех краях людей. Логистику восточных секторов можно улучшить, засыпав гравием дороги — затратно, но необходимо. Магофоны — вопрос времени и расширения мастерских Сазанова. Или же можно попробовать наладить диалог с Сибирским Меридианом, который и являлся главным производителем этих чудесных артефактов, поставляя их посредникам для перепродажи во все княжества.

— Найдём ресурсы, — сказал я твёрдо. — С местными землевладельцами разберусь лично — пора им понять, что времена частных армий прошли.

На плацу тем временем началась отработка рукопашного боя. Бойцы разбились на пары, демонстрируя технику работы с алебардами, мечами и топорами из Сумеречной стали. Металл отливал характерным синеватым блеском, который я узнал бы из тысячи.

Сигурд некоторое время наблюдал за поединками, и я заметил, как его пальцы непроизвольно сжимаются, словно ища рукоять оружия. Наконец он повернулся ко мне:

— Прохор, могу я попросить об одолжении? — Его северный акцент стал заметнее, как всегда, когда швед волновался. — Хотел бы провести спарринг с одним из ваших сержантов. Без магии, только клинки. Хочу проверить их уровень… и свой заодно.

Я переглянулся с Огневым. Полковник едва заметно пожал плечами — мол, почему бы и нет.

— Сержант Дорохов, — позвал Панкратов.

От ближайшей группы отделился крепко сбитый мужчина лет тридцати с такими рваными шрамами на лице, будто он им тормозил комбайн.

Ефрем Кузьмич шепнул мне на ухо, что два года назад тот был крестьянином из деревни под Суздалем и прежде держал в руках только вилы да топор для колки дров. Сейчас Дорохов двигался с экономной грацией опытного бойца.

Сигурду подали учебный меч — затупленный клинок, достаточно тяжёлый, чтобы имитировать настоящее оружие. Принц несколько раз крутанул его в руке, привыкая к балансу, и встал в стойку.

Дорохов занял позицию напротив. Никакого подобострастия, никакой нервозности — только сосредоточенное внимание воина, готового к бою.

Первый удар нанёс Сигурд — стремительный выпад, который заставил бы смешаться большинство противников. Дорохов парировал и тут же контратаковал, целя в открывшийся бок. Принц едва успел уйти.

Следующие две минуты превратились в жёсткий обмен ударами. Кронпринц ожидаемо оказался быстрее и техничнее — годы тренировок с лучшими мастерами Лесного Домена не прошли даром. Однако Дорохов компенсировал это звериной интуицией человека, который учился выживать, а не побеждать на турнирах. Каждый его блок был чуть грубее, чем следовало, каждая контратака — чуть опаснее.

Закончилось всё внезапно. Сигурд провёл обманный финт и, отбив чужое оружие прочь, приставил клинок к шее сержанта. Победа. И всё же принц тяжело дышал, а на его скуле наливался синяк от пропущенного удара.

— Достаточно, — объявил Панкратов.

Сигурд опустил меч и протянул Дорохову руку. Тот пожал её без лишних церемоний.

— Твои люди, — принц повернулся ко мне, и в его голосе звучало неподдельное уважение, — не уступают моим Лесным Стражам. Техника местами сыровата, но инстинкты настоящие, боевые. Это редкость.

Я смотрел, как большинство бойцов на этом плацу были такими же, как сам Дорохов. Простолюдины, державшие в руках только вилы и косы. А теперь они заставляли потеть кронпринца северного королевства.

— Хорошая сталь получается из любой руды, если кузнец знает своё дело, — буднично ответил я.

Сигурд задумчиво кивнул, глядя на строй Стрельцов.

— В Домене мы тоже набираем воинов из простого народа. Но у вас… — он помолчал, подбирая слова, — у вас это возведено в систему. Не исключение, а правило.

— Именно так, — подтвердил я. — И это только начало.

Вечернее солнце окрашивало площадь перед моим домом в тёплые оттенки меди, когда Захар сообщил о делегации. Я как раз заканчивал разбор документов по строительству новых кварталов и уже собирался спуститься к ужину.

— Человек тридцать, Прохор Игнатич, — доложил он, стоя в дверях кабинета. — Старожилы. Просят аудиенции. Настроены… решительно.

Я отложил бумаги и поднялся из-за стола. За окном виднелась толпа — в основном мужчины в добротной, но простой одежде, с загорелыми лицами людей, привыкших к тяжёлому труду. Среди них я различил знакомые фигуры: сухощавый, сморщенный силуэт старика Тихона, бывшего старосты Овечкино, широкие плечи Митяя, ещё несколько глав семей из тех, кто жил здесь ещё до того, как Угрюм превратился из маленького острога в растущий город.

— Пойдём, — кивнул я Захару.

На крыльце уже стоял Могилевский, явившийся сюда раньше меня. Демид Степанович окинул меня коротким взглядом и едва заметно качнул головой — мол, пока всё спокойно, но напряжение ощущается.

Я спустился по ступеням и остановился перед собравшимися. Вокруг площади уже собирались зеваки — прохожие, торговцы из ближайших лавок, работники, возвращавшиеся домой после смены. Весть о том, что старожилы пришли к князю с претензиями, разнеслась быстро.

Тихон выступил вперёд. Его лысая голова блестела в закатных лучах, окладистая седая борода топорщилась, а пронзительный взгляд буравил меня с той особой осторожной настороженностью, которую я помнил ещё по нашим первым переговорам год назад. Старик всегда искал подвох в каждом слове, перепроверял каждую цифру, и эта черта с годами никуда не делась.

— Прохор Игнатич, — начал он, и голос его звучал ровно, без истерики, но с той твёрдостью, которая выдавала человека, решившегося на непростой разговор. — Мы пришли от старожилов и первопоселенцев. Овечкино, Дербыши, Анфимовка — мы первыми пошли за тобой, когда Угрюм был ещё деревней с частоколом, а за околицей выли волки. Мы перевезли сюда свои дома по брёвнышку, потому что поверили в твоё слово.

Я молча кивнул, давая понять, что слушаю.

— Первое, — Тихон загнул сухой палец. — Участки в частном секторе. Нам обещали по пять соток на семью. Выделили меньше. Кому на одну, кому на две. А ведь каждая сотка — это огород, это картошка на зиму, это разница между сытостью и голодом.

Рядом с ним несколько человек согласно закивали. Митяй стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на меня исподлобья. Он отказался от квартиры, выбрав жизнь на окраине вместо квартиры в центре — не смог смириться с потерей земли предков.

— Второе, — продолжал Тихон. — Компенсации за снос. Десять рублей за дом. Десять рублей, князь! За избу, которые деды ставили своими руками. За брёвна, которые везли с другого края леса. За печь, которую любовно клали мастера.

Я видел, как дрогнул его голос на последних словах, хотя лицо старика оставалось каменным. Формально он был неправ — десять рублей за обычную деревенскую избу являлись рыночной ценой, я проверял. Но рыночная цена не учитывала память о детстве, проведённом в этих стенах, о первых шагах детей по этим половицам, о тепле печи в зимние морозы. Эмоциональная привязанность не измерялась в рублях.

— Третье, — Тихон загнул очередной палец. — Приезжие получают больше за ту же работу. Наши плотники — по рублю в день. Приезжие — по полтора. За что?

— За другую работу, — негромко вставил кто-то из толпы, но на него зашикали.

— Четвёртое, — Тихон не дал себя сбить. — Лучшие участки в центре ушли городским купцам. Тем, кто приехал с деньгами, а не с мозолями на руках.

Старик замолчал на мгновение, переводя дыхание, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах.

— И пятое, — закончил он тише, но от этого весомее. — Нас не слышат. Все решения принимаются наверху. Мы узнаём о них, когда уже поздно что-то менять. Словно мы тут — не люди, а так, помеха на пути прогресса.

Он замолчал. За его спиной стояли три десятка мужчин и женщин с хмурыми лицами, и я понимал, что за каждым из них — ещё семьи, ещё дети, ещё десятки людей, которые чувствуют то же самое, но не решились прийти.

Я выждал несколько секунд, давая тишине устояться. Толпа зевак вокруг площади затихла, ожидая моего ответа. Коршунов за моей спиной едва слышно переступил с ноги на ногу.

— Тихон Матвеевич, — начал я ровным голосом, без гнева, но твёрдо. — Благодарю за честный разговор. Мои люди уже знают об этих проблемах и работают над решением. Планировалось объявить обо всём на общем сходе через неделю, но раз уж вы пришли — озвучу прямо сейчас.

Я сделал шаг вперёд, чтобы меня лучше слышали.

— По участкам — пересмотрим. Недостающие сотки добавят каждой семье. По компенсациям — поднимем до пятнадцати рублей и доплатим разницу тем, кто уже получил десять.

По толпе старожилов прошёл удивлённый ропот. Тихон нахмурился, словно ожидал подвоха.

— По разнице в оплате, — продолжил я. — Уравняем в течение месяца, но внутри специальностей. Местный плотник будет получать надбавку по сравнению с приезжим плотником того же уровня. Однако менее опытный мастер менее редкой профессии не станет получать столько же, сколько редкий специалист с двадцатилетним стажем. Это было бы несправедливо уже по отношению к тем самым специалистам.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Но есть условия. Город строится для всех — и для тех, кто здесь жил поколениями, и для тех, кто приедет завтра. Старожилы имеют приоритет в очереди на жильё, но не на землю в центре. Та продаётся, и на вырученные деньги строятся укрепления, водопровод, больница, академия.

Митяй открыл рот, явно собираясь возразить, но я поднял руку.

— Хотите, чтобы Бездушные пришли и всех выпили? Помните Гон в прошлом году? Понимаете, сколько людей погибло бы, не будь у нас стен и боеприпасов? Я тогда потратил сто тысяч рублей только на материалы для создания патронов — всё, что смог наскрести. А после Гона пришёл Сабуров со своей армией. И чтобы его отбить, пришлось закупить артиллерию — миномёты, гаубицы. Знаете, во сколько это обошлось? Триста семьдесят пять тысяч рублей.

По толпе прокатился изумлённый ропот. Кто-то присвистнул, кто-то охнул. Для людей, привыкших считать деньги копейками и алтынами, эта сумма звучала как расстояние до луны — цифра, которую невозможно осмыслить.

— Триста семьдесят пять тысяч, — повторил я, чтобы дошло до каждого, даже самого недалёкого. — И это только артиллерия. А ещё водопровод, укрепления, больница, академия. Откуда, по-вашему, берутся деньги на всё это? Не из воздуха. Земля в центре продаётся, потому что каждый рубль с этих участков идёт в городскую казну. На наши стены, на наших врачей, на школу для наших детей. Хотите ходить к опытным лекарям в больницу — или к сельской знахарке с её припарками? Хотите, чтобы ваши дети учились и выбились в люди — или чтобы до конца дней гнули спины в поле?

Я сделал паузу.

— Тогда придётся идти на компромиссы. Всем нам.

Тишина повисла над площадью. Тихон долго смотрел на меня своим пронзительным взглядом, и я видел, как работает его мысль — взвешивает услышанное, ищет скрытый обман, прикидывает выгоду. Наконец он медленно кивнул.

— Про деньги мы не знали, — признал он неохотно, — понимали, что недёшево, но не думали, что настолько, — он покачал головой. — Ты справедливо говоришь, князь, — произнёс он негромко. — Мы не против приезжих. Мы против того, чтобы нас за людей второго сорта держали.

И в этот момент я понял главное. Дело было не в сотках и не в рублях. Дело было в уважении — в ощущении, что тебя видят, слышат, считаются с твоим мнением. Эти люди годами жили на краю Пограничья, хоронили близких, отбивались от Бездушных, строили дома, которые потом сами же и сносили ради общего блага. И взамен хотели только одного — чтобы их не воспринимали как досадную помеху на пути прогресса.

— Такого не будет, — сказал я твёрдо, глядя Тихону в глаза. — Вы — основа этого города. Без вас не было бы ничего. И я не позволю, чтобы кто-то об этом забывал.

Старик кивнул ещё раз, и что-то в его взгляде смягчилось.

Магофон зазвонил за полночь, когда я разбирал последние документы после схода старожилов. Голос дежурного звучал встревоженно:

— Ваша Светлость, массовая драка в рабочем посёлке. Трактир «Кружка и кость». Есть раненые, стража на месте.

— Сейчас буду, — я отложил бумаги и поднялся из-за стола.

За окном кабинета чернела майская ночь, мне предстояло согласовать план операции по спасению людей из Оранжереи, а теперь придётся разбираться, почему местные решили намять друг другу бока. Жизнь князя, она такая…

Через четверть часа я уже был на месте. Филиал «Кружки и кости» в рабочем посёлке представлял собой приземистое бревенчатое здание с широким крыльцом и вывеской, на которой полу-обглоданная говяжья кость соседствовал пивной кружкой, увенчанной шикарной белоснежной пеной. Сейчас перед входом толпились зеваки, а двое стражников оттесняли их от дверей.

Внутри меня встретил хаос. Перевёрнутые столы валялись посреди зала, словно выброшенные штормом на берег корабли. Разбитые стулья, осколки посуды, лужи пролитого пива. И кровь — тёмные пятна на досках пола, размазанные следы на стенах, бурые отпечатки ладоней на опрокинутой стойке. Воздух пропитался запахом перегара, пота и железа.

Демид Могилевский стоял посреди этого разгрома, скрестив руки на груди. При моём появлении он выпрямился и коротко кивнул. Его суровое обветренное лицо с тронутыми сединой висками было непроницаемым, но в ледяных глазах читалась усталость человека, которому пришлось разнимать озверевших людей.

— Докладывай, — велел я, обходя перевёрнутый стол с торчащими вверх ножками.

— Местные охотники сцепились с рязанскими каменщиками, — начал Могилевский, сверяясь с записями в потрёпанном блокноте. — Митяй и его компания, да рязанцы. Двадцать человек в общей сложности. Началось с оскорблений около десяти вечера, к полуночи дошло до ножей. Трое в больнице: двое с ножевыми ранениями, один с разбитой головой. Ещё двоих с сотрясениями отправили домой под присмотр родных. Остальные отделались синяками, выбитыми зубами и ушибами. Все участники драки арестованы и доставлены в цитадель.

Я присел на корточки возле особенно крупного кровавого пятна. Судя по количеству — кого-то здесь серьёзно порезали.

— Свидетели?

Демид указал на группу людей, жавшихся к дальней стене под присмотром стражника. Молодой мужчина лет двадцати пяти с жидкой бородкой — сын трактирщика Харитонова, управлявший этим филиалом — нервно переминался с ноги на ногу. Рядом с ним стояли несколько посетителей — кто в рабочей одежде, кто в простых рубахах.

Я подошёл к ним и задал простой вопрос:

— Кто первый начал?

Ответы посыпались наперебой, и каждый противоречил предыдущему. Местный мужик с синяком под глазом, видимо, получивший свою долю в общей свалке, заявил:

— Рязанцы первые начали, Ваша Светлость! Говорили, что мы дикари из болота, что без них тут бы до сих пор в землянках жили.

Молодой парень с рязанским говором тут же перебил:

— Враньё! Эти деревенщины нас провоцировали с самого начала. Обзывали понаехавшими уродами, говорили, что мы их хлеб отбираем.

Сын трактирщика только разводил руками, бормоча что-то о том, что он пытался всех успокоить, но куда там — словно бешеные псы сцепились.

Демид наклонился к моему уху и произнёс негромко:

— Мои ребята порасспрашивали. Митяй и ещё двое были заводилами с нашей стороны. С рязанской — некий Игнат, каменщик. Он первым за нож схватился, но его спровоцировали.

Я кивнул и направился к выходу. Здесь я узнал достаточно — или, вернее, понял, что правды от свидетелей не добиться. Каждый видел то, что хотел видеть, и запомнил то, что подтверждало его картину мира.

В тюремных камерах цитадели было прохладно и сыро. Светокамни в железных держателях бросали ровный свет на каменные стены. Я прошёл мимо ряда решёток, пока не нашёл нужных.

Митяй сидел на деревянной лавке, прислонившись спиной к стене. Его лицо представляло собой сплошной синяк — распухший нос, рассечённая бровь, заплывший глаз. Кровь из разбитой губы уже засохла тёмной коркой. Напротив, в соседней камере, сидел рязанец Игнат — широкоплечий мужчина лет тридцати с перевязанной рукой. Повязка пропиталась кровью, и было видно, что рану наспех обработали прямо здесь, не отправляя в лазарет.

Оба молчали. Не смотрели друг на друга, не смотрели на меня.

Я остановился между их камерами и позволил Императорской воле просочиться в голос — не давящей силой, не принуждением к подчинению, а мягким, но неодолимым побуждением говорить правду. Не для наказания. Для понимания.

— Почему? — спросил я негромко.

Тишина длилась несколько секунд. Потом Митяй поднял голову, и в его здоровом глазу полыхнула застарелая обида, которую он больше не мог держать внутри.

— Они думают, что они тут хозяева, — выдавил он сквозь разбитые губы. — Живут в нашем остроге. Едят нашу еду. Получают больше нас за ту же работу. А мы для них — мусор под ногами. Грязь деревенская. Шелупонь!

— Сегодня днём я объявил о надбавках для местных, — напомнил я. — О доплате за снесённые дома. О дополнительных сотках для каждой семьи старожилов.

Митяй криво усмехнулся разбитыми губами:

— Помню. Только… — он замолчал, подбирая слова. — Дело не в деньгах, князь. Дело в том, как они на нас смотрят. Сверху вниз. Словно мы тут не жили, пока они ещё под стол пешком ходили.

Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости и чего-то ещё — чего-то похожего на отчаяние.

— Мой прадед строил эту деревню. Мой отец защищал её от Бездушных. Я сам десять лет охотился в этих лесах, рисковал шкурой каждый день. А теперь приезжают какие-то рязанцы и говорят мне, что я нелюдь болотная. Какая разница, сколько мне доплатят, если меня за человека не считают⁈

Я смотрел на них обоих — на Митяя с его разбитым лицом и застарелой обидой, на Игната с его перевязанной рукой и усталым непониманием — и понимал: драка лишь подтвердила масштаб накопившихся противоречий.

Я выслушал старожилов, пообещал деньги и землю, произнёс правильные слова. А через несколько часов двадцать человек едва не убили друг друга в трактире.

Деньги и земля — это фундамент. Без них никакого примирения не выстроишь. Но одним фундаментом дом не заменишь. Застарелые обиды не исчезают за один день, и эта драка была тому доказательством.

Тихон сказал мне прямым текстом: «Мы против того, чтобы нас за людей второго сорта держали». Материальные меры я объявил. Теперь нужно что-то большее.

Митяй и такие, как он, боялись потерять свой мир. Тот мир, где они были хозяевами своей земли, где их имена что-то значили, где могила деда находилась в двух шагах от родного дома. Город наступал на этот мир, поглощал его, переваривал — и создавал на его фундаменте что-то новое, незнакомое, чужое. Никакими рублями этот страх не заглушить.

А Игнат и другие приезжие обижались на враждебность, которой не заслужили. Они не отнимали ничьей земли, не выгоняли никого из домов — они просто приехали работать, строить, жить. И вместо благодарности получали презрение и ненависть.

Два страха столкнулись в этом трактире. Страх потерять прошлое — и страх не обрести будущего. И пока я не найду способ примирить их, такие драки будут повторяться снова и снова. Хоть каждый день объявляй о новых надбавках.

Проблема оказалась глубже, чем казалась на первый взгляд. И решать её придётся не указами и компенсациями, а чем-то совсем другим.

Нужно не наказывать. Нужно объединять людей.