Император Пограничья 17

Глава 10

Административный квартал Угрюма встретил меня радующей глаз картиной: вдоль главной площади выстроились строгие каменные особняки с колоннами, и от этого зрелища в груди разливалось странное удовлетворение. Ещё полгода назад здесь стояли деревянные избы, а теперь — полноценный правительственный центр, способный соперничать с владимирским. Каменная кладка светилась тёплым медовым оттенком в лучах утреннего солнца, а над входами блестели новенькие вывески с названиями Приказов.

Артём Стремянников ждал меня на ступенях своей вотчины — как всегда, идеально выбритый, в отутюженном костюме, с папкой документов под мышкой. Глава Аудиторского приказа выглядел бодрым, несмотря на ранний час, и это не удивляло: молодой финансист, казалось, черпал энергию из самой работы, а, может, из ненависти, излучаемой в его сторону хапугами всех мастей. На ней, как цветок на навозе, он становился только здоровее.

— Прохор Игнатьевич, — он коротко поклонился, — позвольте провести вас.

Мы вошли внутрь, и я сразу отметил разницу с тем, что видел во Владимире при Веретинском. Там чиновники многих второстепенных Приказов, несмотря на внешнюю грандиозность зданий, ютились в тесных каморках с низкими потолками, где воздух пропитывался затхлостью и пылью столетних архивов, а свет едва пробивался сквозь узкие окна, заросшие паутиной. Мебель рассыхалась от старости, зато кабинеты начальства утопали в позолоте и бархате — наглядная иллюстрация того, куда уходили деньги казны.

Здесь всё было иначе. Просторные кабинеты с высокими потолками, новая мебель из светлого дерева, большие окна, пропускавшие достаточно света. Чиновники сновали между кабинетами, как трудолюбивые пчёлы, с бумагами и папками, в приёмных ждали посетители, шуршали ручки по бумаге. На столах мерцали экраны магофонов и скрижалей — рабочий день был в самом разгаре.

— Расскажи мне о текущих показателях, — велел я, когда мы остановились в коридоре между двумя отделами.

Артём раскрыл папку и начал докладывать тем размеренным, уверенным тоном, который я научился ценить за последние месяцы:

— Время рассмотрения обращений сократилось втрое. При Сабурове, а тем более Веретинском, бумага могла лежать неделями, пока чиновник не соизволит поставить подпись. Теперь средний срок — три-четыре дня.

— Штат?

— Сокращён на четверть без потери эффективности, — Стремянников перевернул страницу. — Убраны синекуры и дублирующие должности. К слову, при этом линейный персонал получает весьма достойную зарплату — не только руководство. Человек, работающий за троих, должен получать соответственно.

Я кивнул. Это был один из моих первых указов при реформировании аппарата: платить людям достаточно, чтобы им не приходилось воровать ради выживания.

— Коррупционные жалобы?

— За последний месяц — ноль, — на губах финансиста мелькнула едва заметная хищная улыбка.

Удивительно, как быстро просыпается совесть у людей, когда за ними начинают присматривать.

— Все понимают, что мы следим. Аудиторский приказ работает проактивно: выявляем возможные конфликты интересов при заключении договоров до того, как они превращаются в проблемы.

Я лишь вопросительно поднял бровь, и собеседник охотно привёл примеры.

— На прошлой неделе во время продления действующего договора на поставку канцелярских товаров обнаружили, что глава закупочного отдела Торгового приказа состоит в родстве с владельцем компании. Родство дальнее, третье колено, но цены этот поставщик выставлял на пятнадцать процентов выше рыночных. Контракт расторгнут, нашли нового поставщика, по поводу главы закупок его руководителю подан рапорт. Сейчас ему ищется замена.

Артём перелистнул страницу.

— Другой случай: при проверке договора на строительство складов выяснилось, что подрядчик указал устаревшие расценки на материалы, завысив стоимость работ на семь процентов. Договор отправлен на пересогласование с корректными цифрами.

— Сколько сэкономили?

— На этих двух случаях — около четырёх тысяч рублей. Мелочь в масштабах бюджета, но дело не в сумме, — собеседник посмотрел мне в глаза. — Дело в сигнале. Чиновники видят, что даже мелкие нарушения не проходят незамеченными, и уже не желают подставляться, рискуя собственными шкурами.

К нам присоединился Германн Белозёров, выглядевший куда бодрее, чем в те первые дни после моего прихода к власти во Владимире. Казначей больше не носил печать вечной усталости на лице — теперь это был человек, которому наконец позволили делать свою работу честно. Оказывается, порядочный казначей при воровском дворе чувствует себя примерно как рыба на сковороде — и примерно так же выглядит.

— Ваша Светлость, — Германн протянул мне сложенный лист с финансовой сводкой, — общие показатели за квартал.

Я пробежал глазами по строчкам.

— Расходы казны снизились ещё на семь процентов, — пояснил граф. — Прибыль выросла на двенадцать. Доходы от продажи Сумеречной стали в сочетании со сниженными налогами, которые увеличили торговый оборот, в настоящий момент многократно перекрывают расходы на строительство и содержание армии.

— Парадокс, не правда ли? — заметил я. — Снижаем налоги — и получаем больше денег.

Истина, очевидная любому торговцу репой, но почему-то недоступная поколениям князей с университетским образованием.

— Классическая ошибка предшественников, — кивнул Белозёров. — Они душили торговлю высокими сборами, а потом удивлялись, почему казна пустеет. Живой поток приносит больше, чем пересохшее русло.

Мы прошли через площадь к зданию Аптекарского приказа. Внутри кипела работа: фельдъегери доставляли пакеты с государственными документами, секретари принимали посетителей, в воздухе витал характерный запах власти и чернил.

Боярыня Ладыженская встретила нас в своём кабинете — просторном, но обставленном без излишней роскоши. Лариса Сергеевна поднялась из-за стола, и я снова отметил, как преобразилась эта женщина с момента нашей первой встречи. Печаль в её глазах никуда не делась — потеря младшего сына не залечивается должностями, но теперь её разбавляла искра деятельной энергии.

— Прохор Игнатьевич, — она указала на кресло, — рада вашему визиту.

— Как продвигается работа?

Вместо ответа боярыня взяла со стола лист бумаги и протянула мне.

— Запрос из Владимира поступил сегодня утром, — пояснила она. — Вспышка кишечной лихорадки в восточном предместье. К обеду я уже подготовила ответ с выделением необходимых медикаментов и направлением двух целителей.

Я посмотрел на часы. Половина первого.

— Быстро.

— При Скоропадском такой запрос рассматривался бы неделю, — в голосе Ладыженской прозвучала горечь.

Покойный глава Приказа умел превращать простейший вопрос в бесконечную волокиту — особенно если за ускоренное рассмотрение не доплачивали.

— Пока чиновники согласовывали бы, кому поставить печать, люди бы умирали. Более сотни пациентов погибли от излечимых болезней, потому что он украл деньги на лекарства.

— Я помню, — кивнул я. — Поэтому вы здесь. Как справляетесь? Где видите сложности?

Боярыня задумалась, прежде чем ответить.

— Справляюсь лучше, чем ожидала, — признала она. — Сложности есть в логистике: поставки редких Реликтов из дальних княжеств занимают слишком много времени. Если случится серьёзная эпидемия, мы можем не успеть.

— Предложения?

— Создать региональные склады в ключевых точках, — Лариса Сергеевна достала ещё один документ. — Я подготовила предварительные расчёты. Три-четыре склада с базовым запасом лекарств и Реликтов позволят сократить время доставки в критических случаях вдвое.

Я взял бумагу и пробежал глазами по цифрам. Расчёты были грамотными, с учётом транспортных расходов и стоимости хранения.

— Хорошая идея. Согласую с Германном Климентьевичем и дам ответ до конца недели.

— Благодарю, Ваша Светлость.

— Как с преемником? — спросил я, вспомнив наш разговор на новогоднем приёме. — Нашли кого-то?

— Есть несколько кандидатов на примете, — Ладыженская улыбнулась. — Сейчас присматриваюсь к молодой женщине из мещан. Она работает в аптеке при центральном владимирском госпитале. Толковая, с хваткой. Через полгода приведу её сюда, начну обучать с низов.

Я поднялся, удовлетворённый увиденным. Боярыня провожала нас до дверей, и в её осанке читалась уверенность человека, нашедшего своё место.

Покидая здание, я заметил в окне соседнего особняка склонённую над столом фигуру. За долгие часы хождения по различным Приказам солнце уже клонилось к закату, остальные кабинеты опустели, но этот человек продолжал работать, низко склонившись над огромной картой.

— Кто это? — спросил я Артёма.

Стремянников проследил за моим взглядом.

— Михаил Зобачев. Простолюдин из Рязани, бывший приказчик. Отобран по конкурсу в Дорожный приказ три месяца назад.

— Почему работает допоздна?

— Готовит проект реконструкции тракта до Владимира, — Артём усмехнулся. — Работает за троих. Сам вызвался, когда узнал, что дорога разбита и караваны тратят лишние сутки на объезды. Уже рассчитал стоимость, сроки, необходимые материалы.

Я смотрел на силуэт в окне — молодой человек, склонившийся над картой в сиянии светокамня, пока коллеги давно разошлись по домам. Ни титула, ни связей, ни богатого папаши. Просто талант и желание работать.

— Когда закончит проект, — сказал я, — приведи его ко мне. Хочу посмотреть, что он там насчитал.

Артём кивнул, делая пометку в блокноте.

Меритократия в действии. Не происхождение определяет место человека, а его способности и труд. Именно так и должно быть. Именно такую систему я выстраивал когда-то давно, в другой жизни, и теперь воссоздавал здесь заново. Камень за камнем, человек за человеком.

Новая столица обретала плоть и кровь.

Шестиэтажный дом из белого известняка возвышался над окружающей застройкой, словно маяк посреди моря деревянных крыш. Я стоял у входа, разглядывая фасад с колоннами, карнизами и лепными медальонами над окнами — творение фон Штайнера во всей красе. Архитектор не умел создавать просто здания, только произведения искусства.

Карл замер рядом со мной, скрестив руки на груди, и смотрел на своё детище с выражением отца, наблюдающего за первыми шагами ребёнка. Утреннее солнце золотило известняк, и дом словно светился изнутри.

— Первый многоэтажный в новом квартале, — произнёс немец с плохо скрываемой гордостью, — но далеко не последний. Вскоре заложим ещё четыре по той же линии.

— Жаль, что пропустил открытие первого дома, — заметил я.

— Тот был… — фон Штайнер поморщился, подбирая слова, — экспериментальным. Этот — совершенным. Пропорции выверены до сантиметра, золотое сечение соблюдено в каждом элементе.

К нам подошёл Захар с толстой папкой документов. Старый управляющий выглядел взволнованным — для него сегодняшняя церемония была не менее важна, чем для новосёлов.

— Прохор Игнатич, все готовы, — доложил он. — Семьи ждут внутри.

Мы вошли в просторный вестибюль с каменным полом и широкой лестницей. Здесь уже собрались будущие жильцы — мужчины в праздничных рубахах, женщины в нарядных сарафанах, дети, которых строго предупредили вести себя тихо. При моём появлении разговоры стихли.

Я узнал Прокопа сразу — тот стоял впереди с женой и двумя взрослыми сыновьями. Рядом теснились невестки и внуки. Бывший староста Дербышей заметно нервничал, теребя край рубахи, хотя пытался сохранять достоинство.

— Приветствую всех вас, — начал я без лишних церемоний. — Сегодня важный день. Вы — первые жители нового квартала. Те, кто пришёл в Угрюм, когда здесь ещё стоял деревянный частокол.

Прокоп кивнул, расправив плечи. Я помнил его ещё по делу Химеры, когда он впервые пришёл просить о помощи. С тех пор утекло немало воды — Дербыши влились в Угрюм, а сам Прокоп из простого старосты превратился в члена Совета старост, уважаемого человека среди переселенцев.

— Захар, раздай ключи.

Управляющий начал вызывать семьи по списку. Система была простой: одна квартира на семью, размер жилплощади зависит от количества членов. Каждый получал связку ключей и документы.

— Семья Прокопа, — объявил Захар, сверяясь со списком. — Три квартиры на четвёртом этаже. Номера двадцать два, двадцать три и двадцать четыре. Прокоп с супругой — двадцать вторая. Старший сын Фёдор с женой и детьми — двадцать третья. Младший Степан с семьёй — двадцать четвёртая.

— Три? — охнула жена Прокопа, полная женщина с добрым лицом. — Нам троим?

— Три семьи — три квартиры, — пояснил Захар буднично. — Таковы правила.

Староста принял ключи так, будто ему вручили святыню. Пальцы у него слегка дрожали. Видимо, до последнего не верил, что всё это — взаправду.

После раздачи ключей фон Штайнер повёл всех наверх, по дороге объясняя устройство дома с энтузиазмом проповедника, несущего слово истины язычникам.

— Каменные трубы проложены геомантами внутри стен, — вещал архитектор, указывая на еле заметные швы в кладке. — Вода поступает из подземного озера через водонапорную башню с руническим насосом. Давление достаточное, чтобы дойти до шестого этажа. В подвале — котельная. Зимой в квартирах будет весьма тепло.

— А нечистоты? — робко спросил кто-то из толпы.

— Система отвода в очистные сооружения за городом, — фон Штайнер махнул рукой в неопределённом направлении. — Никаких выгребных ям, никакой вони. Цивилизация, господа, цивилизация!

Он бросил презрительный взгляд в окно на видневшиеся вдалеке деревянные дома старых кварталов.

— Те курятники скоро снесут, — добавил немец с нескрываемым удовольствием. — И правильно. Дерево — материал для сараев, а не для жилья.

Я бы с ним поспорил на эту тему, но мне было лень. Немец относится к той категории людей, с которыми дискуссия превращается в многочасовое сражение.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Прокоп первым вошёл в свою квартиру — две комнаты, кухня, отдельная уборная. Окна выходили на восток, и утренний свет заливал помещение. Пол из светлых досок, беленые стены, высокие окна.

Старик медленно прошёлся по комнатам, трогая стены, заглядывая в углы. Потом остановился у раковины на кухне и осторожно повернул металлический кран. Вода хлынула в раковину с весёлым журчанием.

— Матерь Божья! — прошептала его жена, прижимая руки к груди. — Не надо к колодцу ходить?

— Не надо, — подтвердил я. — Вода идёт прямо в дом. И холодная, и горячая.

Прокоп закрыл кран, открыл снова, закрыл. Повторил процедуру трижды, словно не веря своим глазам. Потом повернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то такое, от чего стало неловко.

— Ваша Светлость, — голос старика дрогнул, — я… мы…

— Не надо, — мягко перебил я. — Вы это заработали. Трудом, верностью и тем, что поверили мне, когда я был просто воеводой.

Захар тактично увёл остальных смотреть соседние квартиры. Сыновья Прокопа с семьями разбрелись по своим новым жилищам, и вскоре весь этаж наполнился возбуждёнными голосами, детским визгом и женскими охами.

Я отошёл к окну, давая семьям освоиться. Фон Штайнер присоединился ко мне.

— Этот дом целиком для семей из бывших Дербышей, — сказал я, глядя на крыши Угрюма. — Соседний — для Анфимовки. Так?

— Именно, — кивнул Захар. — Приоритет отдан коренным жителям и первым присоединившимся деревням. Как вы и распорядились.

Разумное решение. Люди легче приживаются, когда рядом соседи, которых знают с детства. Меньше конфликтов, больше взаимопомощи.

Но не всё шло гладко. Краем уха я уловил приглушённый разговор в коридоре — молодая женщина, невестка одного из сыновей Прокопа, что-то горячо шептала свекрови.

— … а Митяевы получили квартиру побольше нашей. А они из Овечкино, позже присоединились!

Свекровь пыталась её урезонить, но невестка не унималась:

— И окна у них на юг, а у нас на восток. И комнаты просторнее, сама видела. Несправедливо это!

Я переглянулся с Захаром. Управляющий поморщился — видимо, предвидел подобное.

— Митяевы получили квартиру в соседнем доме на пятом этаже, — тихо пояснил он. — Угловую, она действительно чуть больше по площади. Но там хуже отопление зимой, угловые всегда холоднее.

Я кивнул. Вечная история: люди получают то, о чём не смели мечтать, и тут же начинают сравнивать с соседями. Не «как хорошо, что у меня есть», а «почему у него больше». Человеческая природа не менялась со времён первых людей.

К нам подошёл Прокоп. Старик явно слышал разговор невестки и выглядел смущённым.

— Прохор Игнатич, — начал он, — не серчайте на молодых. Глупости болтают от недалёкого ума.

— Не серчаю, — ответил я спокойно. — Это нормально. Люди всегда сравнивают.

— Я ей скажу, чтоб язык попридержала, — пообещал Прокоп. — Нам и так… — он запнулся, подбирая слова, — больше, чем заслужили.

— Заслужили, — возразил я. — Каждый из вас заслужил. И те, кто получил квартиру побольше, и те, у кого поменьше. Разница невелика, и она не повод для зависти.

Прокоп кивнул, но я видел, что мысли его уже заняты предстоящим эмоциональным разговором с невесткой. Семейные дела — не моя забота, но осадок остался.

Фон Штайнер, наблюдавший за сценой с отстранённым любопытством учёного, негромко заметил:

— В Берлине было то же самое, когда строили рабочие кварталы. Люди дрались за квартиры с видом на парк, хотя все квартиры были одинаковыми.

— И чем закончилось?

— Муниципалитет ввёл жеребьёвку, — архитектор пожал плечами. — Никто не был доволен, но никто не мог обвинить власти в несправедливости.

Я задумался. Жеребьёвка — не худший вариант для будущих заселений. Хотя полностью проблему не решит: люди найдут, из-за чего завидовать, даже если раздать всем идеально одинаковые квартиры.

Мы спустились вниз. У входа уже собралась небольшая толпа зевак — новость о заселении очередного дома разнеслась по городу.

— К июлю закончим ещё три дома, — сказал фон Штайнер, окидывая площадку профессиональным взглядом. — Если геоманты не подведут с фундаментами.

— Не подведут, — заверил я.

Город рос. Из деревянного острога превращался в настоящую столицу с мощёными улицами. Люди переезжали из изб в квартиры, меняя сортир на улице на в уборную с проточной водой. Прогресс, который в столицах занял столетия, здесь происходил за месяцы.

И вместе с прогрессом приходили новые проблемы. Зависть к соседям, споры о справедливости распределения, обиды на то, что кому-то досталось больше. Неизбежная плата за любые перемены.

Но это были хорошие проблемы. Проблемы роста, а не выживания.

Частный сектор располагался за каменными стенами, в той части Угрюма, которую местные уже успели окрестить «слободой». Здесь не было шестиэтажных громадин фон Штайнера — только привычные глазу деревянные избы с резными наличниками, сараи для скотины и огородные участки, огороженные невысокими заборами.

Я шёл по утоптанной дорожке между домами, и Захар едва поспевал за мной, листая на ходу какие-то бумаги. Утренний воздух пах дымом из печных труб, навозом и прелой землёй — запахи деревни, которые не спутаешь ни с чем.

Избы стояли ровными рядами — геоманты при переносе разместили их аккуратнее, чем они стояли на старых местах. Система каменных желобов, придуманная ещё прошлой весной, позволяла перемещать целые дома: брёвна скользили по гладким полукруглым каналам под действием собственного веса, а на ровных участках помогали гидроманты, покрывая желоба льдом. Технология работала исправно — вот только людям от этого было не легче.

Бабка Агафья ждала меня у калитки, словно знала о визите заранее. Знахарка и травница, она жила в Угрюмихе ещё до моего появления и помнила деревню, когда та умещалась в полтора десятка дворов.

— Здравствуй, батюшка-воевода, — старуха поклонилась, но без подобострастия. — Заходи, чаем угощу.

— Как устроилась, Агафья Тимофеевна? — спросил я, оглядывая её избу.

Дом выглядел крепким — три месяца на новом месте не повредили ни стенам, ни крыше. Во дворе копошились куры, у сарая лениво жевала сено коза.

— Грех жаловаться, — ответила старуха, но тон её говорил об обратном. — Я, батюшка, пятьдесят лет в избе прожила, помирать в ней и буду. Какие квартиры? Там же ни курей завести, ни огород вскопать. Куда мне эти каменные клетки?

Я понимал её. Для потомственного крестьянина, всю жизнь прожившего на земле, квартира в многоэтажном доме — всё равно что клетка для вольной птицы. Пусть тёплая, с водопроводом и канализацией, но клетка.

— Однако… — Агафья помедлила, подбирая слова, — не всё ладно, воевода. Ты уж не серчай, что старуха брюзжит, но скажу как есть.

— Говори.

— Участки нам нарезали по три сотки. А обещали-то пять. Мне-то хватает, я одна, но Ивашиным куда три сотки? У них семья в восемь душ, скотины — корова, три козы, свиньи. Где им развернуться?

Захар нахмурился, зашуршал бумагами.

— Земля тут хуже, — продолжала старуха. — У оврага, глина одна. В центре-то, где мы раньше жили, чернозём был — хоть кол воткни, прорастёт. А тут… — она махнула рукой. — И колодец один на двадцать дворов. С утра очередь, как за хлебом в голодный год.

— А компенсация? — спросил я. — Вам же выплачивали за неудобства.

— Десять рублей, — Агафья хмыкнула. — Это за дом, который мой дед ставил? За землю, которую три поколения обрабатывали?

Формально она была неправа. Дом перенесли целиком, земля в центре никогда не принадлежала жителям — просто они на ней жили, самовольно создав деревню в Пограничье, а десять рублей являлось рыночной ценой новой избы. Но я понимал, что формальная правота здесь ничего не значит. Для Агафьи и таких, как она, земля, на которой жили их предки, была чем-то большим, чем участок в кадастровом реестре.

— Разберусь, — сказал я. — Что ещё?

— Поговори с Митяем, — посоветовала старуха. — Он тебе больше моего скажет. Да только осторожнее — он нынче злой, как цепной пёс.

Митяя я нашёл через два двора. Охотник сидел на крыльце своей избы и чинил силки, но при моём появлении отложил работу и поднялся. Я помнил его ещё по первым дням в Угрюмихе — он был среди тех, кто приходил по мою душу ночью с кузнецом Фролом, а потом, много позже, дрался с рязанским каменщиком из-за девки.

— Ваша Светлость, — в его голосе не было враждебности, но и радости от визита тоже.

— Здравствуй, Митяй. Как живёшь?

Охотник скривился.

— Как живу? А вот так и живу, — он обвёл рукой двор. — Нас выселили, как шавок, а на наших местах теперь приезжие дома себе строят. Говорили — приоритет коренным. А я вижу — купец московский себе два участка откупил в самом центре. Два! Где моя изба стояла, где отец мой жил и дед.

— Участки в центре продаются с аукциона, — вмешался Захар. — Деньги идут на строительство. На те самые дома, где твои соседи квартиры получили. На дороги, на водопровод, на…

— Да мне плевать, куда они идут! — перебил Митяй. — Мой дед здесь жил, отец жил, я жил. А теперь — п-шёл вон на окраину. Чтоб какой-то толстосум из Москвы мог себе хоромы на моей земле отгрохать.

В его словах была горечь человека, которого лишили чего-то важного — не денег, не имущества, а чувства укоренённости, принадлежности к месту. Формально всё было справедливо: компенсации выплачены, выбор между квартирой в городе и избой в частном секторе был добровольным, новое жильё ничем не хуже старого. Но эмоционально Митяй и такие, как он, чувствовали себя ограбленными.

— Участки в центре ушли по рыночной цене, — попытался объяснить Захар. — Аукцион был открытый, любой мог…

— Любой? — Митяй зло рассмеялся. — Любой с десятью тысячами в кармане? Откуда у охотника десять тысяч? Я за всю жизнь столько не заработаю.

Он был прав. И я понимал это лучше, чем Захар с его бумагами и цифрами.

— Сколько семей в таком же положении? — спросил я управляющего.

Тот полистал документы.

— Из коренных угрюмовцев в частном секторе — сорок три семьи. Из них с жалобами на размер участка — около двадцати. На качество земли — примерно столько же. На водоснабжение — почти все.

— Про участки — разберись, — велел я. — Если обещали пять соток — должны быть пять соток. Если земли не хватает, значит, нужно расширять границы частного сектора.

— Там овраг… — начал Захар.

— Засыпать. Или выровнять. Геоманты справятся. И колодцев добавить — минимум один на пять дворов, лучше даже на три.

Митяй смотрел на меня исподлобья, всё ещё недоверчиво.

— А земля в центре? — спросил он. — Та, что дед мой распахивал?

Я помолчал, обдумывая ответ.

— Землю в центре не верну, — сказал я честно. — Она уже продана, договоры подписаны. Но компенсацию пересмотрю. Десять рублей за участок, который обрабатывали три поколения, — это несправедливо. Даже если по закону всё правильно.

Охотник не ответил, но что-то в его взгляде изменилось. Не доверие — скорее готовность подождать и посмотреть, сдержу ли я слово.

— Захар, — я повернулся к управляющему, — составь список всех коренных жителей, которых переселили из центра. Пересчитай компенсации с учётом срока проживания семьи на участке. И подготовь предложения по расширению частного сектора.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

Я ещё раз оглядел ряды изб, сараи, куриц, копошащихся в пыли. Старый уклад, который не вписывался в новый город. Люди, которые не хотели меняться, потому что не видели в переменах ничего хорошего для себя.

Город рос, и рост этот был болезненным. Не только для стен и улиц — для людей, которые здесь жили задолго до того, как Угрюмиха превратилась в Угрюм.