Император Пограничья 17

Глава 16

Утро выдалось хмурым — низкие тучи затянули небо над Угрюмом, и сквозь окна кабинета едва пробивался серый свет. Я сидел за столом, разглядывая лица собравшихся, и ощущал знакомую тяжесть в груди. Ту самую, что появляется, когда понимаешь: проблема глубже, чем казалось на первый взгляд.

Захар устроился на дальнем конце стола. Напротив меня расположился Григорий Мартынович Крылов, специально приехавший из Владимира, где он продолжал налаживать правоохранительную систему, после моего ночного звонка. Его проницательные серые глаза внимательно изучали бумаги, разложенные на столе. Рядом с ним сидел Артём Стремянников — молодой финансист выглядел собранным, несмотря на ранний час. Германн Белозёров занял место справа от меня, его обычно спокойное лицо выражало озабоченность.

— Докладывай, — кивнул я Крылову.

Тот открыл папку с документами, и я заметил, как дрогнули его аккуратно подстриженные усы — верный признак того, что новости будут неприятными.

— Могилевский подбил статистику за последний квартал, — начал Григорий Мартынович, и его голос звучал сухо, по-деловому. — Четырнадцать конфликтов между местными и приезжими. Три полноценные драки. Одна поножовщина — та самая, вчерашняя. Тенденция, князь, неутешительная: в первый месяц квартала было два инцидента, во второй — четыре, в третий — восемь. Рост геометрический.

Я молча кивнул, предлагая продолжать. Крылов перевернул страницу.

— Большинство конфликтов происходит в трёх местах: на рынке, в трактире Харитонова и на строительных площадках. Поводы разные — от оскорблений до споров о месте в очереди. Но суть одна: две группы людей, которые друг друга не переваривают.

Захар откашлялся, привлекая внимание. Мой управляющий за прошедший год сильно изменился. Он полностью вошёл в свою роль управляющего, перестав считать себя всё тем же простым слугой, который годится только подавать одежду и приносить чай. Вместо этого превратился в человека, который всегда держит руку на пульсе города. Его клочковатая борода была аккуратно подстрижена, а в глазах появилась та особая цепкость, что отличает хороших администраторов от бездарных.

— Формируются группировки, Прохор Игнатьевич, — произнёс он, и в его голосе слышалась тревога. — Я поручил своему помощнику Никону, разобраться, кто есть кто. Картина такая: «коренные» — это около двухсот семей. Жители старой Угрюмихи, люди из Овечкино, Анфимовки, Дербышей — те сёла, что присоединились к нам в первые месяцы. Они знают друг друга годами, их деды вместе охотились в этих лесах, их отцы вместе отбивались от Бездушных.

Захар сделал паузу, собираясь с мыслями.

— «Новые» — это рабочие артели, преподаватели академии, чиновники из разных княжеств, купцы со своими приказчиками.

— Средний класс, — подал голос Белозёров.

Захар же продолжил:

— Уже больше двух тысяч человек, и каждую неделю приезжают ещё. Они между собой тоже не особо дружны, но против местных держатся вместе.

Я слушал, и перед глазами вставали картины из прошлой жизни. Там подобные конфликты тоже случались — когда завоёванные народы сталкивались с переселенцами из центральных провинций. Я решал эти проблемы разными способами, не всегда мягкими. Но здесь ситуация была иной — это не враги и не покорённые народы, а мои собственные люди, которых нужно объединить, а не подавить. Нельзя заставить людей уважать друг друга под дулом винтовки.

— Предложения? — спросил я, обводя взглядом присутствующих.

Крылов подался вперёд, и его серые глаза блеснули.

— Юридическое решение, князь. Нужен городской устав, где чётко прописаны права и обязанности всех жителей Угрюма. Без разделения на местных и приезжих. Единые правила для всех: кто работает — получает одинаковую плату за одинаковый труд. Кто нарушает закон — несёт одинаковое наказание. Кто живёт в городе больше года — имеет право голоса на городском сходе. И так далее.

Григорий Мартынович постучал пальцем по столу, подчёркивая свои слова.

— Закон должен быть один для всех. Когда люди видят, что правила справедливы и применяются без исключений, большинство конфликтов исчезает само собой.

Идея была здравой — Крылов всегда мыслил категориями закона и порядка. И всё же я чувствовал, что одними уставами проблему не решить. Закон — это рамки, а людям нужно что-то большее.

— Финансовая сторона, — вступил Германн Белозёров, и в его голосе зазвучала привычная педантичность счетовода. — Я прикинул цифры. Выравнивание зарплат между местными и приезжими специалистами одного уровня обойдётся нам в двести рублей дополнительно каждый месяц. Увеличение компенсаций за снесённые дома, как вы обещали вчера, — разово около тысячи рублей.

Казначей развёл руками.

— Суммы терпимые, Ваша Светлость, но где проходит граница? Сегодня мы уступаем в одном, завтра — в другом. Если каждый раз откупаться от недовольства деньгами, казна опустеет быстрее, чем вы думаете. А главное — люди привыкнут, что достаточно пошуметь, и им заплатят. Это порочный круг.

Артём Стремянников, до этого молчавший, поднял руку.

— Можно комбинировать подходы, — предложил молодой финансист. — Устав Крылова плюс целевые выплаты для наиболее пострадавших семей. Создать комиссию по разрешению споров, куда войдут представители обеих сторон. Ввести систему штрафов за разжигание розни…

Предложения посыпались одно за другим. Крылов настаивал на жёстких мерах — арестовывать зачинщиков и показательно судить. Захар предлагал перемешать рабочие бригады, чтобы местные и приезжие трудились бок о бок. Совместный труд, как и невзгоды, сближают. Германн считал варианты финансирования. Артём набрасывал схемы административного регулирования.

Я слушал, не вмешиваясь. Каждое предложение имело смысл, каждое решало часть проблемы. Но ни одно не затрагивало корень.

Вчера ночью, глядя в глаза Митяю, я понял кое-что важное. Дело не в деньгах и не в земле. Дело в том, что человек, чей прадед строил эту деревню, чей отец защищал её от Бездушных, чувствует себя чужаком в собственном доме. Приезжие — не враги, они просто оказались символом перемен, которые старожилы не выбирали.

Тихон вчера сказал ровно об этом же. На самом деле им нужны не деньги и не земля, а уважение.

— Господа, — произнёс я, и голоса смолкли.

Все взгляды обратились ко мне. Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом простирался Угрюм — город, который я построил на месте умирающей деревни. Каменные здания, мощёные улицы, дымящие трубы мастерских. Тысячи людей, которые поверили мне и приехали сюда в поисках лучшей жизни.

И семьи, которые были здесь с самого начала. Которые рисковали жизнями, когда Угрюм был всего лишь кучкой изб за хлипким частоколом.

— Мы пытаемся купить лояльность, — сказал я, не оборачиваясь. — Деньгами, землёй, уставами, комиссиями. Всё это хорошо и нужно, но в конечном счёте не сработает.

Я повернулся к собравшимся.

— Потому что проблема не только в том, сколько платят местному плотнику по сравнению с приезжим. Проблема в том, что люди, которые строили этот город своими руками, чувствуют себя забытыми. Ненужными. Помехой на пути прогресса.

Захар опустил глаза. Он-то понимал, о чём я говорю, — сам был из простого народа.

— Нужно дать старожилам то, что нельзя купить, — продолжил я. — Статус. Уважение. Признание того, что они — фундамент, на котором строится город. Не подачки, а честь.

Крылов нахмурился, явно не понимая, к чему я веду. Германн задумчиво потирал подбородок. Артём что-то быстро записывал в блокнот.

— Вот как мы поступим…

Центральная площадь Угрюма никогда прежде не вмещала столько людей — даже на присуждение дворянства пришло меньше. Толпа заполнила пространство от ступеней дома князя до торговых рядов, растеклась по прилегающим улицам, забралась на крыши ближайших домов. Тысячи лиц — обветренных и гладких, молодых и старых, настороженных и любопытных — были обращены ко мне.

Я стоял на специальном каменном возвышении, созданном именно для таких случаев, и оглядывал собравшихся. В первых рядах я различал знакомые лица: Тихон, Прокоп и Марфа с делегацией старожилов, Митяй с распухшим носом и заплывшим глазом, артельщики-рязанцы во главе с Игнатом, чья рука была перевязана свежим бинтом. Преподаватели академии держались особняком, купцы сбились в кучку у торговых рядов, студенты теснились на ступенях недостроенного здания напротив.

Полуденное солнце пробилось сквозь тучи, и площадь залило тёплым весенним светом. Ветер трепал знамёна на шестах — коронованный ворон на фоне крепостной стены — символ рода Платоновых; дальше стоящий на красном поле на задних лапах лев в железной короне, который держит в передней правой лапе длинный серебряный крест — герб Владимира; наконец, на светлом поле золотая башня надшахтного копра, из которой вверх поднимается меч из Сумеречной стали с характерным синеватым свечением. По бокам от башни — две шахтёрские лампы с голубым пламенем. Герб Угрюма — совсем молодой, созданный меньше полугода назад.

У захудалой деревни не было своей геральдики, и её пришлось придумывать с чистого листа. Фон Штайнер, как ни странно, оказался слишком абстрактен для этой задачи — его эскиз со щитом, разделённым косым крестом на чёрные и серебряные поля, с ромбовидным кристаллом в окружении шестерёнки годился для промышленного концерна, но не для города. Окончательный вариант нарисовала Полина — простой, понятный, шахтный эксплуатационный копёр, который видел каждый житель Угрюма, и меч. Иногда практичность важнее геральдической учёности.

— Мы пережили Гон, — начал я, и голос разнёсся над притихшей толпой. — Отбили армию Сабурова. Выстояли против тех, кто хотел стереть Угрюм с лица земли. А вчера двадцать человек едва не убили друг друга в трактире из-за того, кто здесь «свой», а кто «чужак».

Я обвёл взглядом площадь.

— Бездушные не смогли нас сломать. Неужели мы сломаем себя сами?

По толпе прокатился ропот. Я видел, как переглядываются люди, как старожилы косятся на приезжих, а те — на старожилов. Два лагеря, готовых сцепиться при первом неосторожном слове.

— Я созвал вас, чтобы объявить о решениях, которые изменят жизнь города, — продолжил я. — Не временные меры, не затыкание дыр. Новый порядок.

Толпа замерла в ожидании.

— Первое. Городской совет.

Я обвёл взглядом площадь.

— Угрюм делится на восемь кварталов. Каждый квартал избирает старосту большинством голосов. Старосты формируют Городской совет, который будет решать повседневные вопросы: распределение работ, споры между соседями, благоустройство улиц.

Среди старожилов послышался одобрительный гул. Они понимали, что означает территориальное представительство: два-три квартала, где они живут компактно, гарантированно выберут своих.

— Никаких наследуемых привилегий, — добавил я. — Никаких квот для родов или сословий. Кто хочет влиять на жизнь города — пусть заслужит голоса соседей, делом доказав, что он радеет о всеобщем благе. Я не раздаю титулы за то, что человек родился в нужном месте. Я ценю дела, а не кровь. Кто защищал Угрюм — получит награду. Кто будет защищать — получит тоже. Но дети не наследуют заслуги отцов.

Я понимал, что это решение несовершенно. Часть старожилов хотела именно наследуемого статуса, закреплённого раз и навсегда. Со временем, когда город вырастет в десятки раз, их влияние неизбежно размоется — они «растворятся» в массе новых жителей. Но это естественный процесс, и пытаться его остановить означало бы законсервировать несправедливость. А пока территориальное представительство давало им реальную власть, заработанную, а не дарованную.

— Второе, — я повысил голос. — Признание заслуг.

По моему знаку Захар развернул большой чертёж, закреплённый на деревянной раме.

— Внутренняя стена городских укреплений станет Стеной Основателей. Имена всех, кто внёс вклад в основание и защиту Угрюма, высекут в камне. Каждый год будут добавляться новые имена — и старожилов, и приезжих. Это честь, которую нельзя купить и нельзя отнять.

Я видел, как переменились лица в первых рядах. Тихон Матвеевич прищурился, обдумывая услышанное. Марфа, бывшая староста Анфимовки, рядом с ним, прижала руку к груди.

— Улицы и площади города будут названы в честь первых жителей и павших защитников, — продолжил я. — Улица Прокопа. Улица Тихона. Площадь четырёх деревень — в память об Угрюмихе, Овечкино, Анфимовке и Дербышах.

В первых рядах кто-то охнул. Кузнец Фрол застыл с открытым ртом, словно его огрели поленом по затылку. Тихон выпрямился так резко, будто ему вставили кол в хребет, а на скулах заходили желваки, едва сдерживаемых эмоций. Рядом старик снял шапку и прижал к груди.

Для этих людей улица с именем деда или отца значила больше любых денег. Такую честь прежде получали только бояре да герои из летописей. А тут — простые старосты Прокоп и Тихон. Их имена — в камне, навечно.

— Ваши внуки будут ходить по улице деда, — произнёс я. — Правнуки будут читать имена предков на каменных стенах. Это — честь, которую не измерить рублями.

Третий пункт был, пожалуй, самым важным — и самым рискованным.

— Третье. Корпус наставников.

Я сделал шаг вперёд, к самому краю помоста.

— Вы, старожилы, знаете эту землю лучше любого приезжего. Знаете, где опасно ходить в одиночку. Знаете местные обычаи, повадки Бездушных, приметы погоды. Это знание — ваш капитал. И я предлагаю вам его использовать.

Я обвёл взглядом лица старожилов.

— Каждая семья приезжих на первый год будет приписана к семье-наставнику из местных. Наставники будут учить новичков: как выживать в Пограничье, чего остерегаться, какие правила соблюдать. За эту работу — доплата из казны, пять рублей в месяц за каждую подопечную семью.

Игнат, рязанский каменщик, переступил с ноги на ногу. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, как он покосился на Митяя. Тот, в свою очередь, смотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровал. Не благодарность, нет. Скорее — признание того, что его услышали.

Это решение тоже было несовершенным. Не все старожилы захотят возиться с приезжими, учить их, тратить время на чужаков. Но те, кто согласится, получат не просто деньги — они получат функцию. Станут нужными, а не просто «почётными». А для человека, который чувствует себя ненужным, это важнее любых компенсаций.

— Четвёртое, — продолжил я. — Единая шкала оплаты.

По толпе пробежал новый шёпот.

— С первого числа следующего месяца все работники получают одинаково за одинаковую работу при одинаковой квалификации и опыте. Плотник с десятилетним стажем получает больше плотника-новичка, но не потому, что родился в Угрюме или приехал из Рязани. Надбавки — только за мастерство и стаж, и ни за что другое.

Рязанские артельщики зашевелились. Я видел, как некоторые из них кивают с явным облегчением — для них это означало справедливость. Среди старожилов реакция была сложнее: кто-то нахмурился, кто-то пожал плечами, кто-то переглянулся с соседом.

— И пятое.

Я выждал секунду, давая толпе успокоиться.

— Те, кто переехал в частный сектор или в окрестные деревни, сохраняют право вернуться в Угрюм во время угрозы Гона. Для них будут зарезервированы места в укрытиях. Вы не перестаёте быть нашими только потому, что живёте за стеной.

Это было важно. Многие семьи старожилов, чьи дома пошли под снос, переселились в ближние сёла. Они чувствовали себя изгнанниками, выброшенными из родного города ради чужаков. Право возвращения — пусть только во время Гона — говорило им: вы по-прежнему часть Угрюма. Мы вас не забыли.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Этот город строим все вместе. Без тех, кто жил здесь поколениями, — не было бы фундамента. Без тех, кто приехал строить, — не было бы стен. Нам нужны и те, и другие. Не враги — соседи. Не чужаки — горожане.

Толпа молчала. Я видел сотни лиц, десятки разных выражений. Кто-то кивал, кто-то хмурился, кто-то шептался с соседом. Среди приезжих преобладало одобрение — единая оплата и система наставничества давали им защиту от произвола. В рядах старожилов прокатился одобрительный гул. Скрещённые на груди руки опускались, нахмуренные лбы разглаживались. Я даже заметил несколько улыбок — редкое зрелище на этих обветренных лицах.

Мой взгляд нашёл Тихона. Бывший староста стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. Его обветренное лицо было непроницаемым, но когда наши глаза встретились, он улыбнулся.

Рядом с ним я заметил широкоплечего мужчину — не местного, судя по одежде. Один из суздальских каменщиков, кажется, по фамилии Седаков. Он тоже кивнул, хотя и не мне, а скорее самому себе.

Тихон и Седаков стояли бок о бок. Не друзья. Вряд ли когда-нибудь ими станут — слишком много застарелой обиды, слишком много непонимания между их людьми. Но и не враги. Они слушали одну речь, кивали одним словам, готовились жить по одним правилам.

Пока — этого было достаточно.

Толпа начала расходиться, распадаясь на группы, обсуждая услышанное. Я спустился с возвышения, и ко мне тут же подошёл Захар.

— Думаете, сработает, Прохор Игнатич? — тихо спросил управляющий.

Я посмотрел на площадь, где люди — местные и приезжие — разговаривали, спорили, но не дрались.

— Посмотрим, — ответил я, — но хуже точно не станет.

Вечерние аудиенции я проводил дважды в неделю — по вторникам и пятницам. Не для всех, разумеется, а для тех, кто просил о личной встрече и чьи вопросы нельзя было решить через чиновников, управляющего или ректора академии. Обычно приходили с учебными делами, жалобами на преподавателей, иногда с личными проблемами. Простолюдины заглядывали редко — стеснялись отнимать время князя пустяками. Аристократы, напротив, являлись охотно: им было проще требовать внимания, они с детства привыкли к тому, что их голос должен быть услышан.

За окнами кабинета сгущались сумерки. Я отложил отчёт Германна о квартальных расходах и потёр переносицу. Дверь тихо скрипнула.

— Павел Одинцов, Ваша Светлость, — объявил слуга и отступил в сторону.

Молодой человек вошёл скованно, словно каждый шаг давался ему с усилием. Высокий блондин восемнадцати лет с резко очерченными скулами и холодными светлыми глазами — типичный боярский сын, привыкший смотреть на мир свысока. Однако сейчас в его взгляде читалось нечто иное: не обида и не гнев, а вопрос.

Он колебался между гордостью и здравым смыслом. Здравый смысл побеждал.

— Присаживайся, — указал я на кресло напротив стола.

Одинцов сел, положив руки на колени. На указательном пальце правой руки тускло блеснул фамильный перстень.

— Ваша Светлость, — начал он, и голос его слегка дрогнул, — я хотел спросить… На занятии, когда вы сказали, что мой отец не сражался с Бездушными. Вы хотели меня унизить?

Я отложил бумаги и внимательно посмотрел на парня. Можно было ответить коротко, отмахнуться, перейти к следующему просителю. Но что-то в его глазах — не привычная надменность, а настоящее желание понять — заставило меня задержаться.

— Нет, — ответил я. — Я хотел, чтобы ты задумался.

— О чём?

— О том, почему ты считаешь себя лучше Егора.

Одинцов вспыхнул. Скулы порозовели, губы сжались в тонкую линию.

— Я не… — он осёкся.

Потом продолжил с горячностью:

— Мой род служит князьям триста лет! Мой прадед защищал Кострому от Гона, когда твари едва не прорвали крепостные стены. Мой дед…

Он замолчал, словно споткнувшись о невидимую преграду.

— Что делал твой дед? — спросил я ровным тоном.

Пауза затянулась. Павел открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Управлял поместьем, — признал он наконец, и в голосе прозвучала нотка, которой я раньше у него не слышал: что-то похожее на неуверенность.

— А отец?

— Раньше служил в Земельном приказе.

— Чиновник, значит, — кивнул я. — Хороший?

Одинцов помедлил, явно борясь с желанием преувеличить заслуги родителя.

— Да, — выдавил он. — Отличный.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая молодого человека. В этой новой жизни я видел сотни таких — отпрысков славных родов, которые носили громкие имена, но давно забыли, чем эти имена были заработаны. Большинство из них оказались бесполезны на поле боя. Но некоторые — единицы — сумели вспомнить, что значит быть воином.

— Твой прадед воевал, — произнёс я. — Твой дед управлял. Твой отец служил. Каждое поколение отходило от меча всё дальше. Это не упрёк, Павел, это факт. Но ты пришёл в мою академию. Зачем?

Одинцов молчал. Его пальцы нервно теребили край рукава, и я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти.

— Отец сказал, — начал он тихо, почти шёпотом, — что здесь учат по-настоящему. Что ученики Угрюма… другие.

— Другие — потому что мы не делаем разницы между сыном боярина и сыном гончара, — я подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Егор сражался с Бездушными, когда ему было четырнадцать. Он видел смерть. Он знает, что такое страх — и как его преодолеть. Ты — нет. Пока нет.

Павел сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я могу научиться.

— Можешь, — согласился я. — Вопрос в том, хочешь ли ты научиться на самом деле, или хочешь просто получить диплом и вернуться в поместье.

Долгая пауза повисла в воздухе. За окном совсем стемнело, и в стекле отражались огоньки фонарей. Я видел, как в парне идёт борьба — та самая, которую я наблюдал у многих молодых аристократов в обеих своих жизнях. Гордость кричала: встать и уйти, не слушать этого выскочку из захолустья. Но что-то другое — честолюбие, совесть, может быть, отголоски крови того самого прадеда — держало его на месте.

— Мой прадед… — начал Павел, и голос его изменился, стал глубже, серьёзнее. — Он не родился героем. Он им стал. Когда пришёл Гон, он мог сбежать — у него были деньги, связи, возможность уехать в безопасное место. Но он остался на стенах.

Я чуть улыбнулся. Правильный вопрос. Правильное направление мысли.

— Верно, остался, — кивнул я. — Знаешь, чем настоящий аристократ отличается от ряженого? Ряженый требует почтения к титулу. Настоящий — делает титул достойным почтения. Твой прадед был настоящим.

— И вы думаете, — Павел поднял на меня взгляд, в котором впервые не было ни надменности, ни обиды, — что я… что мы, аристократы… забыли об этом?

— Многие — да, — ответил я честно, — но не все. Твой отец привёз тебя сюда, а не в Казань или Москву. Он понимает, что здесь происходит и зачем. Вопрос в том, понимаешь ли ты.

Одинцов встал. Лицо его изменилось — исчезла привычная маска холодного превосходства. Передо мной стоял молодой человек, который впервые по-настоящему задумался о том, что значит его имя и чего оно от него требует.

— Я подумаю над вашими словами, Ваша Светлость, — произнёс он.

— Подумай, — я поднялся, протягивая руку. — И завтра на тренировке попроси Егора показать тебе ту технику пробития контура. Он не откажет.

Павел помедлил, потом коротко поклонился — коротко, но с уважением, какого я раньше от него не видел.

— Благодарю за аудиенцию.

Когда дверь за ним закрылась, я вернулся к бумагам. Через полчаса Захар впустит следующего просителя — дочь рязанского боярина, которая, судя по предварительной записке, не понимает, почему должна бегать кроссы наравне с простолюдинками. Та же песня, другой куплет.

Такие разговоры повторялись каждую неделю. Десятки за месяц, сотни за квартал. Не все слышали то, что я пытался им сказать. Многие уходили обиженными, некоторые — озлобленными. Они не понимали, что я не унижал аристократию, а возвращал смысл её существованию. Но те, кто не просто слушал, а слышал меня, кто позволял себе задуматься, кто находил в себе силы посмотреть правде в глаза — те менялись.

Занятие, недостойное князя — так сказал бы любой глава рода, узнав, что я трачу вечера на разговоры со студентами. И он ошибся бы. В прошлой жизни я усвоил простую истину: рекрутов для армии можно набрать за месяц, а верных людей приходится выращивать годами. Каждый такой разговор — зерно, брошенное в почву. Не все прорастут, большинство сгниёт без следа. Но те, что дадут всходы…

Через десять лет эти юноши и девушки возглавят рода, займут посты в Приказах, поведут людей в бой. И я хотел, чтобы они помнили: князь Платонов говорил с ними лично, смотрел в глаза, не отмахивался. Такое не забывается. Час времени сейчас — ничто по сравнению с тем, что я получу взамен. Дешевле вложиться в слова сейчас, чем расхлёбывать последствия чужой спеси потом.

Прадед Павла Одинцова когда-то сделал правильный выбор. Посмотрим, способен ли его правнук на то же самое.

С этими мыслями я посмотрел на индикатор времени на магофоне. Гвардейцы уже должны были добраться до Астрахани. Скоро придёт время бросить игральные кости на стол и взглянуть, что скажет госпожа Удача.