Император Пограничья 17

Глава 13

Тренировочный полигон занимал восточный край академического городка — широкую площадку с утоптанной землёй, огороженную невысоким валом и защитными рунами, способными поглотить случайные магические выбросы. Утреннее солнце пробивалось сквозь редкие облака, отбрасывая длинные тени от деревянных манекенов и каменных мишеней, расставленных по периметру.

Я окинул взглядом студентов, выстроившихся передо мной в неровную шеренгу. Продвинутая группа — дюжина молодых магов разного происхождения и уровня подготовки. Магическое истощение после недавних событий ещё давало о себе знать, но для сегодняшнего занятия мне не требовалось много энергии. Наглядная демонстрация куда важнее грубой силы.

Среди знакомых лиц я отметил Егора и Петра Вдовина — моих личных учеников. Сын кузнеца стоял чуть в стороне от остальных, сложив руки на груди, с тем сосредоточенным выражением, которое появлялось у него перед любым практическим заданием. Рядом с ним, демонстративно выдерживая дистанцию, расположились несколько новичков из знатных семей. Высокий блондин с надменным лицом и капризно изогнутыми губами — тот самый Павел Одинцов, младший сын костромского боярина, о чьей выходке в столовой мне уже успели доложить.

Интересно было наблюдать за тем, как он держался — безупречная осанка, уверенный взгляд, слегка приподнятый подбородок. Человек, привыкший быть лучшим просто потому, что родился в правильной семье. Я видел таких сотни раз за свою долгую жизнь. Некоторые из них становились достойными воинами, когда судьба выбивала из них спесь. Остальные погибали, так и не поняв, что происхождение не защищает от смерти.

— Сегодняшнее задание простое, — произнёс я, выходя в центр площадки. — Пробить защитный контур третьего порядка. Базовый навык, которому должны учить любого боевого мага, шагнувшего на ранг Подмастерья.

Лёгкая усмешка скользнула по моим губам при воспоминании о дебатах в Великом Новгороде. Магистр Белинский — блестящий оратор, глава дискуссионного клуба Ростовской академии — не смог выполнить это самое упражнение перед сотнями свидетелей. Его защитный контур развалился искрами под смех зала, после чего крик какого-то студента «А почему я должен платить пятьсот рублей в год за то, чему Магистр Белинский даже не может научить⁈» стал одной из самых популярных цитат в Эфирнете, разойдясь на футболки.

Я сплёл простейший защитный контур — три синхронизированных слоя энергии, образующих мерцающую сферу в полуметре над землёй. Ничего сложного, но достаточно прочного, чтобы выдержать несколько прямых ударов начинающего мага.

— Кто желает первым?

Павел Одинцов шагнул вперёд прежде, чем я успел закончить фразу. Разумеется. Самоуверенность била из него, как вода из переполненной бочки.

— Готов, — заявил он, принимая позу, которую наверняка отрабатывал перед зеркалом.

Я кивнул и отступил на шаг.

То, что последовало, было… показательно. Одинцов начал с классической подготовительной формы — три коротких вдоха, сведённые вместе пальцы, концентрация энергии в точке между ладонями. Затем пошли пассы — изящные, выверенные, словно он исполнял придворный танец вместо того, чтобы атаковать. Круговое движение правой рукой, отводящий жест левой, спиральное закручивание потока. Губы юноши еле слышно шевелились, проговаривая длинную формулу активации — судя по продолжительности, не меньше трёх строф классического заклинания.

Я мысленно отсчитывал секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.

Наконец, юноша выбросил руку вперёд, и сгусток концентрированной энергии врезался в мой контур. Сфера вздрогнула, пошла рябью — и рассыпалась.

— Двадцать три секунды, — объявил я ровным тоном.

Одинцов позволил себе торжествующую улыбку, явно ожидая похвалы. В его глазах читалась уверенность человека, который только что продемонстрировал превосходство над всеми присутствующими.

— Егор, — я повернулся к своему ученику. — Твоя очередь.

Сын кузнеца молча кивнул и вышел на позицию. Я восстановил защитный контур — точно такой же, как прежде.

Сын кузнеца не принимал театральных поз и не исполнял изящных пассов. Он коротко выдохнул, сжал кулак и резко раскрыл ладонь в направлении цели, одновременно произнося единственное слово — короткое, отрывистое, функциональное. Никаких лишних движений, никаких декоративных элементов. Только то, что необходимо для формирования заклинания.

Контур лопнул мгновенно.

— Девять секунд.

Тишина повисла над площадкой. Я видел, как Одинцов побледнел, затем покраснел, затем побледнел снова. Остальные студенты-аристократы переглядывались с нескрываемым недоумением.

— Кто-нибудь понимает разницу? — спросил я, обводя группу взглядом.

Молчание. Аристократы-новички переглядывались, не решаясь заговорить. Егор стоял с непроницаемым лицом — он-то знал ответ, но ждал, давая возможность другим.

— Можно мне? — раздался голос из задних рядов.

Я повернулся. Пётр Вдовин шагнул вперёд. Десятилетний мальчик с серьёзными не по годам глазами — хайломант, чей отец погиб по вине Гильдии Целителей. Он занимался по тому же графику, что и остальные студенты, но на практические занятия приходил вместе со старшими ребятами, пытаясь понять то, что пока не мог повторить.

— Говори, — кивнул я.

— Павел тратил энергию на форму, — произнёс Пётр, старательно подбирая слова. — На красивые жесты и длинные формулы. А Егор — только на результат. Всё остальное — лишнее.

— И почему это важно? — спросил я.

Мальчик на секунду задумался.

— Потому что в бою нет времени на красоту, — ответил он тихо, но твёрдо. — Иногда может не хватить секунды.

Тишина стала осязаемой. Я видел, как несколько студентов-аристократов посмурнели.

— Верно, — произнёс я, положив руку на плечо мальчика. — Техника Павла безупречна с точки зрения классической школы. Правильная форма, правильные жесты, правильное распределение энергии. Именно так учат в лучших академиях Содружества. Идеально для экзаменов, впечатляюще на приёмах и балах.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Но мы не на экзамене и не на балу. В реальном бою — в настоящем бою — красота убивает. Каждая лишняя секунда на «правильный» жест означает когти в горле. Бездушным плевать на вашу форму. Им плевать на традиции. Им плевать на то, сколько поколений вашей семьи оттачивали эту конкретную позицию.

Одинцов выступил вперёд, и на его скулах заиграли желваки.

— С позволения Вашей Светлости, — произнёс он с плохо скрываемым раздражением, — мой отец учился у лучших мастеров Костромского княжества. Традиция важна. Она проверена временем.

— Твой отец сражался с Бездушными? — спросил я.

Пауза. Короткая, но достаточно красноречивая.

— Нет, — признал Одинцов. — Но он…

— Егор — сражался, — перебил я. — В прошлом году во время нападения на отряд сборщиков Лунного покрова в Копнино. Он спас жизнь моему дружиннику, используя технику, которой нет ни в одном учебнике. Заставил щит поймать когти Стриги в критический момент. Вот это и есть настоящая магия — не форма ради формы, а результат ради выживания.

Я видел, как что-то дрогнуло в глазах Одинцова — не сразу, но дрогнуло. Первая трещина в стене привычной уверенности. Парень привык, что происхождение автоматически делает его лучше окружающих. Здесь это не работало. Придётся учиться по-настоящему.

Студенты зашептались, обсуждая новую информацию.

— У меня есть вопрос, — произнёс Одинцов после короткого молчания, всё ещё сопротивляясь внутренне. — Почему все студенты без исключения должны приносить клятву о неразглашении методов поглощения эссенции? Какие такие секреты могут быть в Пограничье, которых нет в лучших академиях столиц Содружества?

Вопрос был задан с лёгким вызовом — попытка восстановить утраченные позиции, сместив разговор на территорию, где его статус мог что-то значить. Впрочем, вопрос был вполне разумным, и я решил ответить честно.

— Сколько тебе лет, Павел?

Юноша чуть выпрямился.

— Восемнадцать.

— И сколько времени ушло на достижение твоего нынешнего ранга?

Горделивая нотка проскользнула в его голосе:

— Пять лет. Я начал заниматься магией с девяти и начал поглощать Эссенцию с тринадцати, когда достаточно развил зачатки своего дара. Сейчас я Подмастерье третьей ступени.

Это действительно было неплохо по стандартам традиционного обучения, и я видел, что Одинцов это понимает. Пять лет от первой капли до третьей ступени Подмастерья — результат, которым можно гордиться в любой академии Содружества.

Я повернулся к Егору.

— А у тебя?

— Десять месяцев, — ответил мой ученик спокойно, без тени бахвальства. — Сейчас я Подмастерье первой ступени.

Глаза Одинцова стали круглыми. Он открыл рот, закрыл его, снова открыл, но не произнёс ни слова. Я наблюдал за его лицом с мрачным удовлетворением — выражение было красноречивее любых возражений.

— Егор был инициирован только в прошлом году, — добавил я. — Ему сейчас пятнадцать. Год назад он был обычным сыном кузнеца, не умевшим даже почувствовать своё магическое ядро.

Тишина на площадке стала почти осязаемой. Остальные студенты-аристократы смотрели на Егора так, словно видели его впервые — и в каком-то смысле так оно и было. Они видели перед собой не просто деревенского мальчишку, которого можно третировать в столовой. Они видели невозможное.

— Это… нереально, — наконец выдавил Одинцов. — Такое развитие противоречит всему, что известно о магии. Даже самые талантливые маги…

— Только в этой академии, — перебил я, — изучают поглощение Эссенции по моей методике. Методике, которая значительно форсирует развитие молодых магов.

Я сделал паузу, позволяя словам дойти до каждого.

— А это, как должно быть очевидно даже самому наивному человеку, секрет из той категории, за которую убивают. Любое княжество Содружества отдаст целое состояние за такие знания. Маги пойдут на любые меры, чтобы их заполучить. Могущественные рода устроят полномасштабную войну.

Я обвёл группу тяжёлым взглядом.

— Клятва нужна не для того, чтобы унизить вашу гордость. Она защитит информацию от любых посягательств — пыток, угроз, подкупа, шантажа. Чтобы защитить вас же — и всех, кто учится рядом с вами.

Аристократы-новички начинали понимать. Я видел это в их глазах — растущее осознание того, что Угрюм не был провинциальной деревенькой, куда их сослали за грехи предков. Это было место, где происходило нечто невозможное, нечто способное перевернуть весь магический мир Содружества.

Одинцов стоял неподвижно, переваривая услышанное. Надменность ещё не исчезла с его лица полностью, но трещина в ней расширилась. Семя было посажено, и теперь оставалось только ждать, прорастёт ли оно во что-то стоящее.

— Повторим упражнение, — произнёс я, восстанавливая защитный контур. — Павел, попробуй ещё раз. Без лишних движений. Думай о результате, а не о форме.

Юноша медленно кивнул и занял позицию. В этот раз в его глазах горело нечто новое — не уязвлённая гордость, а настоящий интерес. Желание понять. Желание научиться.

Возможно, из него всё-таки выйдет толк.

Владимир встретил меня непривычной суетой. Улицы, ещё полгода назад казавшиеся сонными и запущенными, теперь кипели жизнью. У пристани Клязьмы выросли новые склады — добротные кирпичные постройки с широкими воротами, рядом с которыми разгружались баржи с товарами. Торговые ряды расширились почти вдвое, заняв соседние улицы, и между лотками сновали покупатели в одеждах, выдававших происхождение из разных княжеств.

Я отметил караван из дюжины гружёных телег с символикой костромских купцов, остановившийся у таможенного поста. Ещё год назад торговцы из Костромы обходили Владимир стороной, предпочитая маршруты через Нижний Новгород. Теперь они тянулись сюда, привлечённые низкими пошлинами и репутацией честной торговли.

Здание Первой купеческой гильдии тоже преобразилось. Старая контора, где я вёл переговоры перед выборами, уступила место новому трёхэтажному особняку с колоннами и широкими витражными окнами. Над входом красовалась свежая вывеска с позолоченными буквами, а у крыльца дежурили охранники в форменных кафтанах.

— Ваша Светлость! — Гордей Кузьмич Маклаков собственной персоной выкатился мне навстречу, едва я переступил порог. Престарелый глава гильдии ничуть не изменился — тот же лысый череп, те же пышные седые бакенбарды, тот же изумрудный перстень на пухлом пальце. И, разумеется, неизменное блюдечко с семечками в руках служки, семенившего следом.

— Гордей Кузьмич, — кивнул я, оглядывая просторный вестибюль с мраморными полами и хрустальной люстрой. — Вижу, дела идут неплохо.

— Неплохо? — старый купец расплылся в довольной улыбке. — Да мы процветаем, Прохор Игнатьевич! Идёмте, идёмте в зал заседаний, там всё расскажу и покажу.

Зал заседаний на втором этаже был обставлен с купеческой основательностью — массивный стол красного дерева, кожаные кресла, картины с изображением торговых судов на стенах. За столом уже сидело несколько человек, и я узнал лица, знакомые по прошлым встречам: пожилой зерноторговец, молодой купец, торговавший металлами, дама с острым носом из текстильного дома.

— Господа, князь Платонов почтил нас визитом, — объявил Маклаков, грузно опускаясь в своё кресло. — Самое время отчитаться о достижениях.

Он достал из папки несколько листов с таблицами и цифрами, разложил их передо мной.

— Торговый оборот за квартал вырос на сорок процентов, — начал глава гильдии, отправляя в рот очередное семечко. — Сорок процентов, Прохор Игнатьевич! При Сабурове мы о таком и мечтать не могли. В город пришли купцы из Твери, Рязани и даже Костромы — вон, сами видели караван у пристани.

Я кивнул, просматривая цифры. Показатели действительно впечатляли.

— Сумеречная сталь по-прежнему главный экспортный товар, — продолжил Маклаков. — Но теперь появились и другие направления. Местные ремесленники ожили — им стало выгоднее работать, когда налоговое бремя уменьшилось. Гончары, кузнецы, ткачи расширяют мастерские, нанимают подмастерьев, выходят на внешние рынки.

— Реликты тоже пошли в рост, — вставил пожилой зерноторговец. — Раньше их скупали оптом и везли на переработку в Муром или Тверь. Теперь у нас свои мастерские, свои алхимики. Добавленная стоимость остаётся в княжестве.

Дама с острым носом кивнула:

— И услуги развиваются — постоялые дворы, трактиры, банные дома. Купцам нужно где-то останавливаться, когда они приезжают торговать. Раньше приличных мест не хватало, теперь строят новые каждый месяц.

Я слушал их доклады с внутренним удовлетворением. Экономика работала именно так, как я рассчитывал: снижение налогов не опустошило казну, а стимулировало рост, который с лихвой компенсировал потери.

— Скажу честно, — произнёс молодой купец, торговавший металлами, — я был скептиком. Когда вы обещали снизить пошлины и бороться с коррупцией, думал — очередной прожект. Мало ли кто что обещает перед выборами? Но система работает, и это приходится признать.

— Мои вложения в строительство жилого квартала в Угрюме уже окупились, — добавил пожилой зерноторговец. — Чиновники арендуют жильё, платят исправно, без задержек. Цены на недвижимость выросли втрое за полгода. Если так пойдёт дальше, через год верну вложенное с прибылью в пятьсот процентов.

Маклаков отложил семечки и посмотрел на меня с хитрым прищуром:

— Пройдёмся по нашим договорённостям, Прохор Игнатьевич? Тем, что обсуждали перед выборами?

Я кивнул. Это был важный ритуал — публичная демонстрация того, что я держу слово.

— Снижение налогов, пошлин и акцизов выполнено, — начал перечислять старый купец, загибая пальцы. — Подъём порога уплаты НДС до ста тысяч — выполнено. Усиление охраны торговых путей — выполнено, Стрельцов стало вдвое больше, дороги патрулируют, там почти безопасны. Борьба с коррупцией — выполнено, чиновники боятся даже косо посмотреть на купеческий кошелёк после того, как вы целый ворох отправили на каторгу. Приоритетный доступ к Сумеречной стали — выполнено.

Он замолчал, пожевав губами.

— Что осталось? — спросил я.

— Расширение речного порта отстаёт от графика на пару недель, — ответил Маклаков. — И вторая очередь складских помещений у пристани ещё не достроена. Но это мелочи.

— Девяносто процентов договорённостей выполнено, — подытожил я. — Оставшееся завершим в срок.

Купцы переглянулись с довольными лицами. Для них это был язык, который они понимали лучше любого другого — язык выполненных обязательств и полученной прибыли.

Встреча продолжалась ещё около часа. Мы обсудили планы на следующий квартал, новые торговые маршруты, возможности расширения экспорта. Когда купцы начали расходиться, Маклаков придержал меня за локоть:

— Задержитесь на минуту, Прохор Игнатьевич. Есть разговор не для чужих ушей.

Я остался. Старый купец дождался, пока за последним посетителем закроется дверь, потом тяжело опустился в кресло и посмотрел на меня с непривычно серьёзным выражением.

— Ко мне обращались посланники, — произнёс он негромко. — Из Мурома, Ярославля и Костромы. Не с предложениями, Прохор Игнатьевич, а с претензиями.

Я молча ждал продолжения.

— Они видят, как расцвела торговля во Владимире, — Маклаков понизил голос ещё больше. — Видят караваны, которые раньше шли через их земли, а теперь сворачивают к нам. Видят, как их собственные купцы переводят дела сюда, регистрируются во владимирской гильдии. Капитал утекает, Прохор Игнатьевич. Рекой утекает.

— И что они хотят?

— Требуют, чтобы мы «прекратили нечестную конкуренцию», — старый купец хмыкнул. — Дескать, ваши низкие пошлины разоряют честных торговцев в соседних княжествах. Намекали, что их князья крайне недовольны. Что такое положение дел терпеть не станут.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное.

— Угрожали?

— Напрямую — нет. Но тон был… недобрый, — Маклаков пожевал губами. — Мол, князья уже поднимали вопрос в Боярской думе. Мол, важные люди ропщут. Сами понимаете, когда казна пустеет, правители начинают искать виноватых.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное. Собеседник озвучил то, что и так висело в воздухе, но не было произнесено вслух: соседние княжества начинали смотреть на экономический рост Владимира с нарастающим беспокойством.

Местная торговля страдала от оттока капитала. Их князья теряли налоговые поступления, пока владимирские конкуренты богатели. А когда казна пустеет, правители начинают искать виноватых.

Зависть — плохой советчик, но отличный повод для войны.

— Благодарю за информацию, Гордей Кузьмич, — сказал я, поднимаясь. — Это ценные сведения.

— Берегите себя, Прохор Игнатьевич, — старый купец тоже встал, опираясь на стол. — Мы, купцы, войны не любим — она торговле вредит. Но чую, что соседи наши не все так думают.

Я пожал ему руку и вышел на улицу, где меня ждал Муромец с охраной. Солнце клонилось к закату, окрашивая новые склады у пристани в золотистые тона.

Экономический успех Владимира становился политической проблемой. Чем богаче и сильнее делалось княжество, тем больше поводов для беспокойства появлялось у соседей. Муром, Ярославь, Кострома, возможно, и другие — все они наблюдали за нашим ростом и делали выводы.

На чашу весов, и без того отягощённую старыми обидами и амбициями, ложился ещё один груз — экономическая зависть. И этот груз мог оказаться тяжелее всех остальных.

Комната в студенческом общежитии была рассчитана на четверых — четыре койки вдоль стен, четыре письменных стола у окон, четыре шкафа для одежды. Чисто, светло, функционально. Всё одинаково для каждого студента — будь ты сыном князя или сыном сапожника.

Сейчас Дмитрий Ларин был здесь один. Соседи по комнате — двое мелких дворян из Суздаля и сын купца из Коврова — ушли в трактир отмечать чей-то день рождения. Звали и его, но Ларин отказался, сославшись на головную боль. Никто не настаивал. Здесь вообще мало кто обращал на него внимание. На самом деле ему просто претило сидеть за одним столом с купеческим отпрыском, который обращался к нему на «ты» и хлопал по плечу, словно они были ровней.

Дмитрий Ларин ненавидел эту комнату.

Он сидел за столом, уперев локти в столешницу и глядя на предметы перед собой. Металлический цилиндр размером с кулак, покрытый тонкой вязью рун, тускло поблёскивал в мерцании лампы со светокамнем. Рядом лежала тонкая брошюра с отпечатанным на машинке текстом: «Радикальные противники эгалитаризма. Манифест».

За окном сгущались сумерки. Из коридора доносились приглушённые голоса других студентов — смех, обрывки разговоров, чьи-то шаги.

Девятнадцать лет. Геомант второго курса. Сын обедневшего муромского дворянина с родословной, уходящей корнями в пятнадцатый век. Последняя надежда семьи на возвращение статуса.

Дмитрий горько усмехнулся, перебирая в памяти ступени падения рода Лариных. Отец — игрок и пьяница, промотавший состояние за карточными столами. Мать — умерла от чахотки, когда ему было четырнадцать, не дождавшись денег на хорошего целителя. Сестра Анна — выдана замуж за купца средней руки, что для дворянского рода было позором хуже нищеты. Остатки имущества отошли тётке Варваре, которая приютила племянника из милости и не упускала случая напомнить ему об этом.

«Ты должен учиться, Митенька, — говорила она своим скрипучим голосом. — Получишь диплом мага, найдёшь место при каком-нибудь боярском дворе, женишься на девице с приданым. Может, тогда наш род ещё оправится».

Дмитрий стиснул зубы. Он должен был учиться в Казанской академии, как подобает представителю древнего рода. Или хотя бы в Муромской — там, где знали его семью, где фамилия Ларин ещё что-то значила. Вместо этого он оказался здесь, в этом балагане на краю Пограничья.

Денег на Казань не было. Муромская академия отказала — слишком низкие результаты вступительных испытаний, слишком много долгов у семьи. Оставался только Угрюм, куда принимали почти всех подряд, не спрашивая ни о происхождении, ни о состоянии, ни о чём вообще.

Храм знаний для избранных? Как бы не так.

Дмитрий вспомнил свой первый день в академии. Большой лекционный зал, ряды скамей, разношёрстная толпа студентов. Он занял место в первом ряду — как и полагалось представителю древнего рода. Рядом уселся какой-то долговязый парень с мозолистыми руками и запахом кузнечного дыма, въевшимся в одежду. Егор, кажется, его звали. Личный ученик самого Платонова, как выяснилось позже.

Сын кузнеца — личный ученик князя. А потомок пятисотлетнего рода — никто, один из сотен безликих студентов.

Ларин перевернул страницу манифеста, хотя уже знал текст почти наизусть.

«Истинное благородство передаётся с кровью, — гласили строки. — Столетия селекции создали аристократию, способную к высшей магии. Простолюдины могут овладеть лишь жалкими крохами силы, как бы ни пытались доказать обратное шарлатаны вроде Платонова. Смешение сословий есть путь к вырождению и гибели всего магического искусства».

Всё правильно. Всё справедливо.

Дмитрий помнил, как на прошлой неделе наблюдал за практическим занятием. Дочь московского князя — настоящая княжна, с безупречными манерами и родословной длиннее его руки — обсуждала тонкости геомантии с какой-то деревенской девкой в залатанном платье. Обсуждала на равных, словно между ними не было пропасти в несколько веков истории и сто поколений предков.

А преподаватели? Они оценивали только результат. Только технику. Только эффективность. Происхождение для них не значило ровным счётом ничего.

Ларин закрыл глаза, чувствуя, как знакомая злоба поднимается в груди.

Он ненавидел это место. Ненавидел студентов-простолюдинов, которые смели сидеть рядом с ним. Ненавидел преподавателей, которые ставили ему оценки ниже, чем сыну какого-то крестьянина. Ненавидел Платонова за его проклятый «эгалитаризм», разрушавший всё, на чём веками держалось общество.

Больше всего он ненавидел себя — за то, что вынужден был здесь учиться, потому что больше никуда не взяли.

Тот человек нашёл его три недели назад. Неприметный мужчина средних лет, подсевший к нему в трактире, куда Дмитрий заходил выпить после особенно унизительного дня. Человек говорил правильные вещи — о чистоте крови, о предательстве традиций, о том, что такие как Ларин незаслуженно страдают от новых порядков.

Предложение было простым.

Десять тысяч рублей. Рекомендательное письмо в Казанскую академию от влиятельного покровителя. Новая жизнь, достойная дворянина.

Взамен — одна маленькая услуга.

Дмитрий даже не торговался. Просто кивнул и взял задаток.

Теперь он смотрел на металлический цилиндр, и его пальцы слегка подрагивали. Не от страха — от предвкушения. Артефакт был простым в использовании: активировать руны, оставить в нужном месте, уйти. О том, что последует далее ему не говорили, но Ларин не был откровенным дураком и не мог не понимать, что десять тысяч не дают за просто так. Будет взрыв. Достаточно мощный, чтобы обрушить часть здания.

Ларин представил, как рухнут потолочные балки. Как взметнётся облако пыли и каменной крошки. Как закричат те, кто останется под завалами. Возможно, это даже будет несносный сын кузнеца, разгуливающий по главному корпусу с видом знатока.

Дмитрий улыбнулся.

Конечно, погибнут и аристократы. Та же московская княжна, например. Но это была приемлемая цена. Предатели своего сословия заслуживали смерти не меньше, чем простолюдины, осмелившиеся посягнуть на привилегии знати.

Так говорилось в манифесте. И Ларин был согласен с каждым словом.

Он аккуратно убрал цилиндр в ящик стола, накрыв его стопкой учебников. Брошюру спрятал под матрас. Завтра — обычный день, обычные занятия. Послезавтра — общая лекция по теории магических потоков.

Однако вскоре всё изменится.

Дмитрий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе общежития, группа студентов играла в мяч, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Аристократы и простолюдины вперемешку — невозможно было отличить одних от других по одежде или манерам.

Балаган. Цирк. Оскорбление всего, что было свято для его предков.

Ларин отвернулся от окна и лёг на кровать, закинув руки за голову. В груди разливалось странное спокойствие — то чувство, которое приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.

Он не был жертвой обстоятельств. Он сам сделал свой выбор.

Озлобленность и зависть, копившиеся месяцами, наконец нашли выход. Превратились в холодную решимость. В готовность действовать.

Кто-то должен был сделать это давным-давно.