Император Пограничья 17

Глава 6

Я позволил этим словам повиснуть в воздухе между нами, внимательно изучая лицо московского князя. Голицын сидел неподвижно, сцепив пальцы перед собой, и ждал моей реакции с терпением человека, привыкшего к долгим переговорам.

— Признаюсь, это неожиданное предложение, — произнёс я ровным тоном. — Не могли бы вы пояснить, что именно имеете в виду? Мне нужно больше деталей, прежде чем я смогу дать какой-либо ответ.

Дмитрий Валерьянович чуть склонил голову, словно оценивая, насколько я готов к откровенному разговору.

— Вы слышали о моей беседе с князем Тереховым? — спросил он.

Я покачал головой. После возвращения из Москвы мне было не до светских новостей. Два дня прошло в постоянном движении: размещение спасённых детей, координация допросов захваченных членов совета Гильдии, анализ документов из когитатора Долгоруковой, и всё это на фоне магического истощения, которое превращало каждый час бодрствования в испытание на выносливость.

— За устроенную провокацию на юбилейных торжествах, — начал Голицын, — за попытку стравить кронпринца Сигурда и вас между собой, что вполне могло закончиться смертью одного из дуэлянтов, наконец, за тяжелейшее оскорбление, нанесённое мне как хозяину дома, я наложил на него значительные штрафные санкции. Полное экономическое эмбарго на все товары из Муромского княжества, требование публичных извинений перед конунгом Эриком и вами, а также компенсацию в размере двухсот тысяч рублей ресурсами.

Я молча кивнул. Санкции были жёсткими, но справедливыми, учитывая обстоятельства. Терехов едва не спровоцировал международный инцидент на территории Московского Бастиона.

— Ростислав Владимирович отказался, — продолжил князь, и в его голосе проскользнула нотка холодного презрения, — и начал угрожать мне некими «влиятельными друзьями», на которых он рассчитывает. В ответ я предъявил ему ультиматум. Полный арест муромских активов на территории Москвы до уплаты штрафа в размере полумиллиона рублей, бессрочное объявление Терехова персоной нон грата в Московском Бастионе, а также требование отречься от престола в пользу любого члена рода, не замешанного в его преступлениях. На это ему дан месяц, в противном случае — война.

Голицын откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой, наблюдая за моей реакцией.

— Срок истекает через три недели, но я не питаю иллюзий относительно его ответа. Терехов упрям и глуп. Он считает, что его таинственные покровители защитят его от последствий. Возможно, он даже верит, что сможет пересидеть эту бурю.

Князь помолчал, прежде чем произнести следующие слова:

— Именно поэтому я хочу предложить вам провести военную кампанию против Мурома.

Я позволил себе несколько секунд молчания, обдумывая услышанное. Картина постепенно складывалась в моей голове, и она была до боли знакомой.

— Вы не хотите вести эту войну сами, — сказал я скорее утверждением, чем вопросом.

— Не хочу, — честно ответил Голицын. — Политически это будет выглядеть спорно. Московский Бастион — крупнейшее княжество Содружества. Муром — одно из малых. Если великан замахивается на ребёнка, даже если этот ребёнок заслуживает наказания, общественное мнение будет не на стороне великана. Меня обвинят в империализме, в желании поглотить соседние территории, в использовании надуманного повода для экспансии. Мои союзники начнут нервничать, опасаясь, что следующими окажутся они.

Князь развёл руками в жесте вынужденного признания.

— Мне нужен кто-то, кто проведёт эту кампанию от своего имени. Формально — как независимое княжество, имеющее собственные претензии к Терехову. Вы подходите идеально. У вас есть личный счёт к муромскому князю — его люди пытались настроить против вас иностранного принца, что едва не закончилось вашей гибелью. Вы — восходящая сила, а не устоявшийся гегемон. Война между двумя относительно небольшими княжествами не вызовет такого резонанса, как война между Москвой и Муромом.

Я мысленно отметил изящество этой схемы. Прокси-война, как называют подобное заокеанские державы, когда могущественные страны сражаются со своими врагами чужими руками, сохраняя видимость непричастности. Голицын получал наказание для обидчика без репутационных потерь, а я… я получал всю славу или позор в зависимости от исхода.

И тут мне вспомнился другой разговор, другой кабинет, другой князь. Оболенский, предлагающий мне «хирургическую операцию» по удалению «опухоли» — уничтожение верхушки рода Уваровых. Тогда я согласился, потому что преступления Уваровых были очевидны, и, что самое главное, вызывали у меня личное желание наказать виновных, а награда — негласное покровительство Сергиева Посада — стоила риска. Однако там речь шла о карательной операции против преступников, а здесь — о полномасштабной военной кампании против суверенного княжества.

Собеседник выдержал паузу, внимательно наблюдая за мной, а затем добавил:

— Разумеется, подобная услуга заслуживает достойной компенсации. В обмен на проведение этой кампании я готов предоставить вам право на полномасштабное промышленное производство пороха, артиллерии и боеприпасов — с официальным признанием этого права Московским Бастионом.

Это была серьёзная награда. Очень серьёзная. До сих пор монополия на производство стратегических военных материалов принадлежала исключительно Бастионам. Они ревностно охраняли эту привилегию, подавляя любые попытки независимого производства торговыми санкциями, а порой — загадочными смертями излишне предприимчивых князей. На небольшое кустарное производство в рамках одного острога перед Гоном могли закрывать глаза из прагматических соображений, но масштабировать подобное дело без благословения крупных игроков означало подписать себе смертный приговор.

Голицын предлагал снять это ограничение. Официальное признание Московским Бастионом моего права на военную промышленность защитило бы меня от претензий других Бастионов или, по крайней мере, сделало бы эти претензии политически затратными.

Я взвесил предложение со всех сторон, отмечая очевидные преимущества. Независимое производство боеприпасов решило бы одну из главных стратегических проблем моего княжества — зависимость от внешних поставок в критические моменты. Победоносная война расширила бы мои территории и ресурсную базу. Устранение Терехова избавило бы от врага, который уже дважды пытался мне навредить. Не говоря уж о том, что сам Ростислав Владимирович изрядно замарался теми шарашками, где вели опыты над людьми, и этим точно заслужил смерть.

Однако минусы были не менее весомыми.

Первый и главный я не мог озвучить вслух. Тяжёлое магическое истощение на время превратило меня из сильнейшего мага княжества в тень самого себя. Три четверти силы потеряно, доступны лишь базовые заклинания, и даже они даются с трудом. На восстановление уйдёт минимум месяц. Как ни крути, я был острием копья своей армии. Без моего полноценного участия в сражениях потери будут несравнимо выше, а победа — более труднодостижимой. Вести войну в таком состоянии означало либо скрывать свою слабость от собственных людей, рискуя быть разоблачённым в самый неподходящий момент, либо признать её и подставить под удар тех, кто привык полагаться на мою силу.

Второй аргумент касался репутации. Если я развяжу войну против Мурома без веского повода, меня будут воспринимать точно так же, как воспринимали Сабурова, когда тот напал на мой Угрюм. Агрессор без законных оснований, хищник, пожирающий соседей при первой возможности. Моя репутация пострадает, а репутация — это валюта, которую нельзя восстановить простым указом. Терехов, при всей его мерзости, формально не совершил против меня военных действий. Провокация на балу, интриги, клевета — всё это серьёзные проступки, но недостаточные для объявления войны по законам Содружества. Мне нужен веский casus belli, чтобы начать кампанию и выглядеть в своём праве.

Третий аргумент был ещё болезненнее. Если я соглашусь провести войну по указке Голицына, меня начнут воспринимать как наёмника, цепного пса московского князя. Это нанесёт удар по моей репутации независимого правителя, показав наблюдателям — иным княжествам и князьям, — что я зависим от Голицына и действую по его указке. В политике восприятие часто важнее реальности. Стоит мне один раз выступить в роли чужого инструмента, и этот ярлык будет преследовать меня годами. При всём уважении к Дмитрию Валерьяновичу, суть его предложения сводилась к простой формуле: моими руками он выгребает каштаны из огня, а я несу все риски — военные, репутационные, людские.

Четвёртый довод касался внутренней стабильности. Моё княжество не так давно пережило войну с Владимиром и Гавриловым Посадом. Люди устали, потрачены значительные ресурсы, армия нуждается в пополнении, отдыхе и перевооружении. Новая война через три недели означала бы бросить измотанные войска в очередную мясорубку без передышки. Даже самые преданные солдаты имеют свой предел выносливости.

И наконец, пятый аргумент был сугубо практическим. Мне предстояло разобраться с последствиями операции против Гильдии: допросить пленников, проанализировать захваченные документы, выстроить стратегию дальнейшего противостояния с Соколовским. Война на два фронта — против Мурома и против Гильдии одновременно — распылила бы мои силы и внимание в худший возможный момент.

— Ваше предложение лестно, — произнёс я после долгого молчания, — и награда более чем щедрая. Однако я вынужден отказаться.

Голицын не выказал удивления. Его лицо осталось непроницаемым, лишь едва заметное напряжение мышц у глаз выдало, что он внимательно слушает.

Я изложил свои доводы — все, кроме первого, касавшегося магического истощения. Голицын выслушал всё это с каменным лицом, лишь изредка едва заметно кивая, принимая тот или иной аргумент.

— Ваши слова разумны, — произнёс он без тени обиды в голосе. — Я не стану настаивать. Возможно, обстоятельства изменятся, или же Терехов сам даст вам достаточный повод для войны. Этот человек обладает настоящим талантом создавать себе врагов.

В этом деле я мог бы дать ему фору…

Повисла короткая пауза, после которой тон беседы сместился к более лёгким темам.

— Кстати говоря, — произнёс Голицын, — как там осваивается кронпринц Сигурд в ваших землях? Он собирался навестить Угрюм.

— Он уже там, — ответил я. — Привыкает к нашей жизни. Насколько я понимаю, принц намерен задержаться на некоторое время.

— Чтобы быть ближе к Василисе, — это не было вопросом.

— Полагаю, да.

Собеседник позволил себе едва заметную улыбку — первую за весь разговор.

— Она заслуживает счастья. После всего, через что прошла моя дочь… Если северянин сможет дать ей это счастье, я не стану возражать.

— Сигурд — достойный человек, — сказал я, и это была чистая правда. — Эрикссон из тех людей, на которых можно положиться в бою. А это, на мой взгляд, лучшая характеристика для мужчины.

— Верно, — согласился князь. — Что ж, не смею вас больше задерживать, Прохор Игнатьевич. У вас впереди долгая дорога, а у меня — очередное заседание Боярской думы.

Мы поднялись одновременно и обменялись рукопожатием.

— Благодарю за предложение, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я. — И за откровенность. Когда появятся результаты анализа документов Гильдии, я немедленно передам вам копии.

— Буду ждать, — кивнул он. — Удачной дороги, князь.

Секретарь проводил меня через анфиладу залов к выходу. Уже на пороге я обернулся и бросил последний взгляд на массивную дверь кабинета. За ней остался человек, который только что предложил мне войну в обмен на промышленную независимость.

Хорошее предложение. Щедрое.

Но не сейчас. Не в моём нынешнем состоянии. И не без достойного повода.

Терехов глуп и упрям, сказал Голицын. Такие люди рано или поздно сами дают своим врагам верёвку, чтобы их повесили. Оставалось лишь ждать.

Глеб Аристархович Чернышёв стоял у северных ворот острога, наблюдая за приближающейся колонной машин. Внедорожники поднимали клубы пыли на разбитой дороге, ведущей от Суздаля к руинам Гаврилова Посада. Управляющий машинально поправил воротник рубашки и закатанные рукава, хотя прекрасно понимал, что князь Платонов меньше всего обращает внимание на подобные мелочи.

Рядом с Глебом замер майор Молчанов, воевода острога, жилистый мужчина с обветренным лицом, аккуратной бородкой и цепким взглядом профессионального военного. За их спинами возвышалась древняя крепостная стена из потемневшего от времени камня — внешний периметр острога, устоявший и под натиском Бездушных, и под артиллерийским обстрелом. Северный квартал пострадал меньше остальных, и именно его отгородили от руин остального города свежесрубленным частоколом, перекрывшим улицы. Дальше виднелись крыши отремонтированных каменных зданий, из труб которых поднимался дым.

Головная машина остановилась у ворот, и Глеб шагнул вперёд, когда из неё вышел князь Платонов. Следом за ним появилась высокая фигура в чёрной рясе, и Чернышёв невольно задержал дыхание.

Митрополит Владимирский и Суздальский Филарет был человеком преклонных лет, но держался с прямотой, которой позавидовали бы многие молодые офицеры. Седая борода, аккуратно расчёсанная и спускавшаяся почти до пояса, обрамляла худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, в которых читались одновременно мягкость и непреклонность. На груди иерарха покоился массивный золотой крест с изумрудами, а в руке он сжимал посох чёрного дерева, увенчанный серебряным навершием.

— Ваша Светлость, — Глеб склонил голову перед князем, затем повернулся к митрополиту, — Ваше Высокопреосвященство, добро пожаловать в Гаврилов Посад.

Филарет медленно обвёл взглядом острог, задержавшись на покосившихся крестах старой церкви, виднеющейся за частоколом.

— Триста лет, — произнёс он негромко, но голос его, неожиданно глубокий и звучный, разнёсся далеко вокруг. — Триста лет эта земля ждала очищения.

Князь Платонов коротко кивнул управляющему:

— Глеб Аристархович, рад видеть вас в добром здравии. Показывайте, что успели сделать.

Чернышёв повёл гостей через ворота, начав экскурсию с северного квартала, где располагался укреплённый острог. Уцелевшие каменные здания — бывшие купеческие склады и дома зажиточных горожан — были приспособлены под жилища. В окнах виднелись свежие рамы, на пострадавших крышах виднелись заплаты из свежих досок, а вокруг домов уже появились первые признаки обжитости: поленницы дров, развешанное бельё, огороженные загоны для скота.

— Разместили сто семнадцать семей, — докладывал Глеб, ведя группу по главной улице. — Ещё около двухсот человек живут в бараках, пока не закончим ремонт наименее пострадавших зданий.

Они свернули к площади, где работала бригада геомантов. Четверо магов стояли полукругом перед грудой обломков, некогда бывших трёхэтажным зданием. По команде старшего они одновременно вытянули руки, и камни зашевелились, поднимаясь в воздух и выстраиваясь в аккуратные штабеля. Обломки сортировались сами собой: годные для строительства блоки отлетали в одну сторону, щебень и мусор — в другую.

— За неделю расчищают улицу, — пояснил Молчанов. — Раньше на это ушли бы месяцы.

Князь Платонов остановился, наблюдая за работой магов. Глеб заметил, как внимательно он оценивает каждую деталь: эффективность заклинаний, слаженность команды, качество получаемого материала.

Дальше их путь лежал мимо оживлённых улиц, где можно было увидеть самих поселенцев. Чернышёв давно научился различать две категории людей, прибывающих в Гаврилов Посад. Первые — отчаявшиеся, те, кому некуда было больше идти: погорельцы, разорившиеся крестьяне, беженцы из приграничных деревень. Они смотрели на мир потухшими глазами, но работали усердно, цепляясь за шанс начать жизнь заново. Вот женщина развешивает бельё у покосившегося крыльца, а рядом её дети таскают воду из колодца. Вот старик чинит забор, движения его медленны, но уверенны.

Вторая категория была совсем иной. Авантюристы, искатели удачи, прибывшие в «землю возможностей» за богатством. Их выдавали алчный блеск в глазах, добротная одежда и снаряжение, а также манера держаться особняком от остальных. Они приехали не строить новую жизнь — они приехали разбогатеть на добыче Реликтов, которыми был пропитан каждый камень мёртвого города.

У восточных развалин располагался лагерь добытчиков. Команды по пятнадцать-двадцать человек методично разбирали руины под присмотром оценщиков. Каждый найденный Реликт тщательно каталогизировался и отправлялся в охраняемый склад.

— Добыча превзошла ожидания, — сообщил Глеб. — За три недели извлекли Реликтов на сумму свыше восьмидесяти тысяч рублей. И это только начало.

Митрополит Филарет остановился, глядя на развалины, и перекрестился.

— Город, построенный на костях, — произнёс он. — Прежде чем здесь смогут жить люди, земля должна быть очищена.

Обряд очищения начался в полдень. Митрополит облачился в праздничные ризы, расшитые золотом, и возглавил крёстный ход, двинувшийся от церкви через весь город. За ним шли монахи с хоругвями и иконами, а следом — все жители острога до единого. Глеб распорядился прервать все работы: добытчики оставили кирки, геоманты прекратили волшбу, даже караульные покинули посты, оставив лишь минимальную охрану.

Процессия медленно двигалась по улицам, и голос митрополита, читающего молитвы, разносился над руинами. Монахи окропляли святой водой камни и землю, а Филарет останавливался на каждом перекрёстке, осеняя крестом все четыре стороны света. Жители шли молча, многие выглядели подавленными, некоторые крестились при виде особенно страшных развалин.

Глеб шёл в хвосте процессии рядом с князем Платоновым. Он видел, как напряжены лица поселенцев, как истово они молятся, и понимал: для них этот обряд — не просто церемония. Это граница между проклятым прошлым и надеждой на будущее.

Крёстный ход завершился к двум часам дня, когда процессия вернулась к церкви. Но митрополит не спешил отпускать паству. Он поднял руку, призывая к молчанию, и голос его, усталый после многочасового хода, обрёл новую силу:

— Братья и сёстры, земля очищена от скверны. Но прежде чем мы начнём здесь новую жизнь, мы должны помянуть тех, кто жил здесь до нас. Тридцать тысяч душ приняли мученическую смерть в одну ночь триста лет назад. Их тела не были преданы земле, их имена забыты, по ним никто не молился три столетия. Сегодня мы исправим эту несправедливость.

Монахи внесли из церкви большой деревянный крест, установив его посреди площади. Филарет сменил праздничное облачение на траурное, и началась заупокойная служба.

«Упокой, Господи, души усопших рабов твоих…»

Глеб слушал древние слова панихиды, и странное чувство сжимало грудь. Его предки покинули этот город за год до катастрофы. Случайность? Предвидение? Он никогда не узнает. Но те, кто остался, — купцы и ремесленники, дети и старики, дружинники и слуги — все они погибли здесь, и триста лет их души не знали покоя.

Митрополит читал имена из древних церковных книг, найденных в архиве княжеского дворца: боярин Савва Чернышёв, боярыня Евдокия Чернышёва, отроки Пётр и Василий… Список тянулся бесконечно, и Филарет называл лишь малую часть — тех, чьи имена сохранились в записях. За каждым именем стояла жизнь, оборванная в ту страшную ночь.

Жители острога опустились на колени. Плакали даже те, кто приехал сюда за наживой, — что-то в этом месте, в этих словах, в этом тёплом солнечном свете пробивалось сквозь броню цинизма и жадности. Глеб заметил, как один из авантюристов — здоровенный бородач с разбойничьей рожей — утирает глаза рукавом.

«Вечная память…»

Хор монахов подхватил слова, и над руинами Гаврилова Посада впервые за триста лет зазвучала молитва об упокоении погибших. Солнце зависело над древним городом, окрашивая здания в оранжевые тона, и Глебу показалось, что сам воздух стал легче, словно что-то тяжёлое, давившее на город три века, наконец отпустило.

Когда панихида завершилась, митрополит произнёс заключительную молитву и благословил всех собравшихся. Люди поднимались с колен молча, не спеша расходиться. Даже авантюристы-добытчики выглядели притихшими.

Не успели жители разойтись, как дозорный на башне закричал:

— Караван у южных ворот!

Глеб быстро направился к воротам, краем глаза отметив, что князь Платонов следует за ним. У входа в острог выстроилась вереница из десятка повозок, запряжённых лошадьми. Люди спрыгивали на землю, озираясь с тем особым выражением, которое Чернышёв уже научился узнавать: смесь страха, надежды и отчаянной решимости.

— Новоприбывшие, стройся! — скомандовал Молчанов, и его командирский голос легко перекрыл гомон толпы.

Люди неуверенно выстроились в подобие шеренги. Мужчины, женщины, дети разных возрастов, около сорока человек. Воевода окинул их цепким взглядом, затем кивнул Глебу:

— Принимайте, Глеб Аристархович. Ваша епархия.

Тот шагнул вперёд.

— Меня зовут Глеб Аристархович Чернышёв, я управляющий острога, — начал он привычную речь. — Добро пожаловать в Гаврилов Посад. Сейчас я объясню правила и условия проживания.

Он прошёлся вдоль строя, оценивая людей. Крепкий мужик с мозолистыми руками кузнеца — в кузню. Женщина с двумя детьми, взгляд затравленный, — в барак для семейных, подальше от авантюристов. Молодой парень с нахальными глазами — присмотреть, может оказаться проблемным.

— Первое, — продолжал Глеб. — Три года без налогов. Всё, что заработаете — ваше. Второе: каждая семья получит земельный надел после первого года проживания. Третье: работа обязательна для всех трудоспособных. Кто не работает — не ест.

Кто-то в толпе поднял руку:

— А правда, что здесь проклято? Что мертвецы по ночам ходят?

Глеб выдержал паузу. Этот вопрос задавали почти в каждом караване.

— Город очищен, — ответил он твёрдо. — Сегодня сам митрополит провёл обряд. Бездушных здесь больше нет, князь Платонов лично уничтожил Кощея, правившего этими руинами триста лет. Теперь это такая же земля, как любая другая, только богаче.

Он не верил, что когда-нибудь будет произносить эти слова. Не верил, что вернётся в город предков, и тем более не верил, что будет здесь служить. Когда он приехал к князю Платонову с безумной претензией на возврат родовых земель, то ожидал чего угодно: насмешки, отказа, может быть, даже ареста за дерзость. Но князь спокойно выслушал, задал правильные вопросы и предложил работу. Не земли — работу. И Глеб согласился, потому что понял: этот человек даёт шансы тем, кто готов хвататься за них обеими руками.

Дети с супругой приедут на следующей неделе. Он долго не решался везти их сюда, боясь опасностей проклятого места. Но теперь, после обряда очищения, после того как он своими глазами увидел, как острог превращается в настоящий город, — теперь можно.

Распределив новоприбывших по баракам и рабочим отрядам, Глеб вернулся к князю, который всё это время молча наблюдал за его работой.

— Впечатляет, — сказал Платонов. — Месяц назад здесь были только руины и страх.

— Информационная кампания госпожи Белозёровой сделала своё дело, — ответил Чернышёв. — Я читаю, что пишут в Эфирнете. Не так давно это место называли проклятым кладбищем, от которого нужно держаться подальше. А теперь… — он усмехнулся. — Теперь пишут о «золотой лихорадке», о «клондайке Содружества». Приезжают не только отчаявшиеся, но и те, кто хочет разбогатеть.

— Авантюристы создают проблемы?

— Пока справляемся. Степан Игоревич держит их в узде. Но нам нужно больше людей для охраны — добытчики иногда пытаются утаить находки. И целители. У нас всего один лекарь на весь острог.

Князь кивнул:

— Пришлю из Владимира. Что ещё?

— Продовольствие. Караваны идут регулярно, но запасы нужно увеличить. К зиме лучше готовиться загодя, а у нас почти четыреста ртов.

Платонов помолчал, глядя на острог, наполнявшийся вечерней жизнью. Дымили трубы, слышались голоса, где-то заплакал ребёнок.

— Вы справляетесь, Глеб Аристархович, — спокойно произнёс он наконец. — Продолжайте в том же духе.

Чернышёв проводил взглядом удаляющуюся фигуру князя.

Через неделю сюда приедут его дети. Они будут расти в городе, который их род построил, потерял и теперь возвращает к жизни.

Триста лет его семья несла клеймо проклятого рода. Возможно, именно здесь, в городе предков, где это проклятие родилось, оно наконец и закончится.