Император Пограничья 17

Глава 7

Четыре дня назад

Внедорожник мерно покачивался на дороге, и Сигурд Эрикссон в очередной раз поймал себя на том, что рассматривает сидящую напротив княжну Голицыну. Она смотрела в окно с лёгкой улыбкой, которую он начал замечать ещё в Москве — улыбка человека, возвращающегося домой.

Несколько часов назад они покинули Тулу после воссоединения с людьми Прохора. Тот вместе с Ярославой отправился напрямую из Тулы во Владимир в сопровождении спасённых детей, а Сигурда взяла с собой Василиса — показать место, о котором она столько рассказывала во время их долгих разговоров в покоях дворца Голицыных, пока он выздоравливал после ранения.

— Расскажи мне об Угрюме, княжна, — попросил швед, стараясь, чтобы его акцент звучал не слишком грубо. Русский язык давался ему нелегко, хотя за последние недели он изрядно продвинулся. — Что это за место? Укреплённый острог на границе с Пограничьем, я правильно понимаю?

Василиса повернулась к нему, и её зелёные глаза блеснули озорством.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — ответила она, и в её голосе прозвучала нотка гордости, которую она явно пыталась скрыть.

Сигурд представлял себе типичную пограничную крепость: частокол из заострённых брёвен, несколько сотен жителей, деревянные избы за стенами, вечная угроза Бездушных из окрестных лесов. Он видел подобные поселения в Норвегии и Дании — суровые места, где люди выживали, а не жили. Именно такого он ожидал от захолустья на краю цивилизации.

Пейзаж за окном начал меняться задолго до того, как показались стены. Сперва Сигурд заметил расчищенные угодья вдоль дороги — не дикие заросли, которые он ожидал увидеть вблизи Пограничья, а аккуратные пашни с чёткими межами. Между полями тянулись дренажные канавы, отводящие воду к центральному каналу.

— Это осушенные болота, — пояснила Василиса, перехватив его взгляд. — Раньше здесь была непроходимая топь. Теперь — лучшие земли в округе.

Кронпринц молча кивнул, но его внимание уже привлекла сторожевая башня, возвышавшаяся справа от дороги. Не деревянная вышка с навесом от дождя, какие он видел в других пограничных поселениях, а серьёзное укрепление на каменном основании — квадратное, с бойницами для стрелков и площадкой наверху, где он разглядел характерный силуэт станкового пулемёта.

— «Трещотка», — машинально отметил он вслух, — или что-то похожее.

— Верно, угрюмская модель, — добваила Василиса с плохо скрываемым удовольствием. — Местное производство. Прохор усовершенствовал конструкцию, что-то про охлаждение ствола. Если захочешь, он сам расскажет подробности.

На площадке башни дозорный снайпер с длинной винтовкой наблюдал за окрестностями. Не деревенский мужик с ружьём — профессионал в камуфляжной форме, занявший удобную позицию для ведения огня.

Сигурд выпрямился на сиденье. Его ожидания начали трещать по швам.

Они миновали ещё три такие башни, прежде чем впереди показался водный канал — широкий, с укреплёнными берегами, по которому медленно двигались две баржи, гружённые каменными блоками. Рабочие на берегу разгружали третью баржу, используя систему лебёдок и деревянных кранов.

— Строительный материал для новых построек, — прокомментировала княжна. — Камень везут из карьера, что неподалёку отсюда.

У недостроенного моста через овраг трудилась бригада каменщиков — не меньше тридцати человек. Сигурд отметил профессиональную организацию работ: подмастерья подавали раствор, мастера укладывали блоки, прораб с планом в руках координировал действия. Опоры моста уже поднялись над водой, и между ними начали возводить арочные пролёты.

Впереди показался блокпост, вынесенный на солидное расстояние от города, и здесь Сигурд окончательно понял, что его представления об Угрюме не имеют ничего общего с реальностью.

Охрана на контрольно-пропускном пункте состояла из шести бойцов в одинаковой форме с нашивками, изображавшими стилизованную букву «У» на щите. Все вооружены автоматами, на поясах — кобуры с пистолетами. Один из стражников поднял руку, приказывая остановиться.

— Документы, — потребовал он, когда водитель опустил стекло.

Василиса протянула удостоверение. Стражник внимательно изучил его, затем посмотрел на кронпринца:

— А вы, господин?..

— Сигурд Эрикссон, — ответил швед, доставая свои бумаги. — Гость княжны Голицыной и князя Платонова.

Стражник не торопился. Он сверил имя с каким-то списком в руках напарника, потом кивнул двум другим бойцам. Те обошли внедорожник по кругу, заглядывая под днище с помощью зеркал на длинных ручках, проверяя багажник и салон.

— Всё в порядке, — наконец объявил старший. — Добро пожаловать в Угрюм, Ваше Высочество.

Шлагбаум поднялся, и машина двинулась дальше.

— Серьёзная проверка, — заметил Сигурд.

Василиса пожала плечами, но в её глазах мелькнуло удовлетворение.

— После нескольких инцидентов безопасность стала приоритетом. Каждого проверяют, без исключений.

Дорога повернула, и Сигурд увидел ворота.

Новые. Каменные. Ещё не достроенные — строительные леса окружали массивные башни по бокам, рабочие укладывали облицовочные блоки на высоте третьего этажа, — но уже впечатляющие. Арка въезда была достаточно широкой, чтобы пропустить два грузовика бок о бок. Над ней возвышалась надвратная башня с бойницами и площадкой для дозорных.

— Эти ворота строят уже второй месяц, — сказала Василиса. — К июню должны закончить.

Внедорожник въехал под арку, и Сигурд оказался внутри города.

Именно города, не деревни и не острога.

Центральная площадь раскинулась перед ним — мощёная камнем, с фонтаном посередине, окружённая каменными зданиями в два и три этажа. Он узнал характерную архитектуру административных построек: ратуша с часами на башне, здание суда с колоннадой у входа, что-то похожее на банк или торговую палату. Вывески купеческих лавок пестрели над дверями: «Угрюмый арсенал», «Скобяные товары Фрола», «Аптека Альбинони».

Строительные леса виднелись повсюду. На одном здании рабочие монтировали крышу, на другом — штукатурили фасад, на третьем — устанавливали оконные рамы. Сигурд насчитал не менее дюжины объектов, где кипела работа. Мастера, подмастерья, разнорабочие — сотни людей трудились под присмотром прорабов.

По улице мимо них прогромыхала телега, гружённая кирпичом. За ней шла группа женщин с корзинами, направлявшихся к рыночным рядам. Двое мальчишек в форменных куртках промчались мимо, о чём-то оживлённо споря. Старик на скамейке читал газету.

Обычная городская жизнь. Не выживание на краю цивилизации, а обычная, нормальная городская жизнь.

— Население? — спросил Сигурд, не отрывая взгляда от окна.

— Около четырёх тысяч в самом Угрюме, — ответила Василиса. — Ещё столько же в окрестных поселениях под нашим протекторатом.

Кронпринц молча покачал головой. Год назад, по словам княжны, здесь была умирающая деревня, насчитывающая меньше сотни жителей, которую притеснял безумный князь Веретинский. Теперь же…

Внедорожник свернул на боковую улицу, и Сигурд увидел казармы — длинные каменные здания с плацем перед ними. На плацу строем маршировал взвод дружинников в полном снаряжении. Офицер выкрикивал команды, и солдаты синхронно выполняли повороты.

— Гарнизон? — уточнил он.

— Около трёхсот человек постоянного состава, — Василиса загнула палец. — Плюс ополчение из горожан — ещё столько же. Плюс ратная компания «Северные Волки», которая теперь чаще базируется здесь, чем у себя в Твери.

Сигурд вспомнил рыжеволосую княжну Засекину, с которой познакомился в Москве. Та самая, чей меч пел в бою с убийцами Гильдии.

— Её люди — элита, — добавила Василиса, словно прочитав его мысли. — Каждый боец стоит троих обычных дружинников.

Машина остановилась у большого каменного здания с широким крыльцом — резиденции князя Платонова. Сигурд вышел первым, протянув руку Василисе, и огляделся.

Отсюда открывался вид на значительную часть города. Справа поднимались стены нового бастиона с каменной облицовкой. Слева виднелась колокольня церкви, увенчанная золотым куполом. Вдали, за крышами домов, дымили трубы какого-то производства — возможно, оружейной мануфактуры или плавильни.

Швед медленно повернулся к Василисе. Она наблюдала за его реакцией с плохо скрываемым торжеством, хотя явно старалась казаться равнодушной.

— Это не форпост, — произнёс он наконец, и его северный акцент сделал слова особенно весомыми. — Это столица в стадии рождения.

Василиса не ответила, только улыбнулась той же улыбкой, с которой смотрела в окно всю дорогу. Улыбкой человека, показывающего гостю свой дом — и довольного тем, что видит.

Сигурд вспомнил истории, которые слышал о князе Платонове. Выскочка из захолустья. Человек без роду и племени, которого чудом не казнили за мнимый мятеж. Властитель нескольких деревень, каким-то образом победивший целую армию Владимира.

Теперь он начинал понимать, что за всеми этими историями стоит нечто большее. Человек, способный за полтора года превратить умирающую деревню в растущий город, не был обычным выскочкой. Это был строитель. Государь. Тот, за кем идут люди.

В Шведском Лесном Домене таких называли конунгами.

Сигурд сделал глубокий вдох. Воздух здесь пах совсем не так, как он ожидал. Не затхлостью Пограничья, не страхом перед Бездушными. Пахло известью и свежим деревом, кузнечным дымом и хлебом из пекарни. Пахло строительством. Надеждой. Будущим.

— Идём, — Василиса направилась к крыльцу. — Покажу тебе комнату. А потом, если хочешь, устрою экскурсию по городу.

Кронпринц двинулся за ней, но ещё раз оглянулся на площадь. На строительные леса и работающих людей. На дозорных на стенах и патрульных на улицах. На детей, играющих у фонтана, и купцов, торгующих в лавках.

Он приехал сюда, чтобы быть ближе к женщине, которая тронула его сердце. Но теперь понимал, что нашёл нечто большее.

Настоящее

Угрюм праздновал.

Ярослава стояла у крыльца перестроенного дома воеводы, ставшего солидным каменным жилищем князя, наблюдая за тем, как центральная площадь острога наполнялась людьми. Новость о помолвке «воеводы», как до сих по привычке называли Прохора, разнеслась быстрее ветра. Информация из Эфирнета разлетелась ещё до возвращения княжеского кортежа, но сперва не было времени на празднества: Прохор укатил в Гаврилов Посад, она отправилась с ним, потом были дела, отчёты, совещания. Теперь же, на четвёртый день после возвращения из Москвы, весь острог готовился отметить это знаменательное событие.

Площадь преобразилась за считанные часы. Длинные деревянные столы, застеленные льняными скатертями, выстроились в несколько рядов. Ярослава отметила, что угощение было простым, но обильным — не изыски дворцовых поваров с их многоэтажными кулинарными конструкциями, а то, чем Угрюм по праву гордился: копчёная дичь из окрестных лесов, рыба из местных рек, хлеб из собственной пекарни, пироги с разнообразной начинкой и янтарный мёд с пасеки отца Макария. Факелы и магические светильники уже разгоняли вечерние сумерки, отбрасывая на лица собравшихся тёплые золотистые отблески.

Впрочем, Угрюм уже давно перестал быть захолустной деревней. За соседним столом расположились купцы из торгового квартала — в добротных кафтанах, с золотыми цепочками часов на жилетах. Чуть поодаль степенно беседовали чиновники из переехавших Приказов, а у фонтана Ярослава заметила нескольких молодых аристократов, перебравшихся в Угрюм в поисках возможностей, которых не сыскать в перенаселённых столицах. Город рос, и вместе с ним росло его общество — но здесь, на этой площади, купеческий сын чокался кружкой с кузнецом, а боярский отпрыск без тени смущения слушал байки старого охотника.

Прохор коснулся её локтя.

— Готова?

Засекина кивнула, хотя внутри что-то сжималось от непривычного волнения. На балах знати она точно знала, чего ожидать: расчётливых взглядов, оценивающих её родословную и состояние, вежливых улыбок, за которыми скрывались интриги и расчёт. Здесь же всё было иначе, и именно эта непредсказуемость заставляла её нервничать больше, чем любое светское мероприятие.

Они вышли к народу вместе, и Ярослава сразу отметила отсутствие привычных церемоний. Никакого глашатая, объявляющего их титулы, никакого церемониймейстера, выстраивающего порядок приветствий. Просто двое — князь и его будущая невеста — спустились с крыльца и направились к столам, где уже собрались жители острога.

Борис первым поднял глиняную кружку. Его загорелое лицо светилось искренней радостью, когда он заговорил:

— За княгиню! — голос командира дружины разнёсся над площадью. — За ту, что дралась рядом с нами на стенах, когда Бздыхи шли тысячами!

Толпа подхватила тост с энтузиазмом, который Ярослава никак не ожидала. Она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Десятки лет она привыкала к холодным расчётливым взглядам аристократов, к шёпоткам за спиной о «наёмнице» и «изгнаннице», к тому, как при её появлении дамы прикрывали рты веерами, обмениваясь многозначительными взглядами. Здесь же на неё смотрели совершенно иначе — с искренними улыбками люди, которые видели её в бою и уважали не за титул или родословную, а за дело.

Она ощутила тёплое прикосновение к руке и обернулась. Старая травница Агафья, сухонькая женщина с морщинистым лицом и неожиданно цепким взглядом, подошла к ней и взяла за обе ладони. Её пальцы были шершавыми от работы с травами, но удивительно тёплыми.

— Наш князь долго один был, — произнесла старуха негромко, но отчётливо, глядя Ярославе прямо в глаза. — Мы за него тревожились, знаешь ли, доченька. Хорошо, что теперь рядом будет кто-то, кто его понимает.

Ярослава не знала, что ответить. Слова застряли где-то на полпути, и она лишь молча сжала руки старухи, чувствуя, как что-то внутри её — какой-то давно выстроенный барьер — даёт трещину. Агафья понимающе кивнула и отступила, уступая место другим.

Мельник Степан, грузный мужчина с лукавыми глазами, поднялся со своего места и провозгласил тост за процветание княжеской семьи и всего острога. Его голос был торжественным, но в нём слышалась та же искренность, что и в словах Бориса.

Следом встал кузнец Фрол — широкоплечий, с руками размером с хороший окорок. Его тост заставил Ярославу вспыхнуть:

— За крепкий дом и здоровых детей! — прогудел он, поднимая кружку. — Чтоб в доме воеводы никогда не смолкал смех ребятни, а?

Жар залил щёки Засекиной, и она почувствовала, как предательски горят уши. Краем глаза она заметила, что Прохор прячет усмешку в кружке с медовухой, и это почему-то только усилило смущение. Она, командир ратной компании, прошедшая сотни битв, воин, которого уважали и боялись, краснела от простого пожелания детей, как девица на выданье.

Захар, управляющий острогом, произнёс свой тост степеннее — за мудрость будущей княгини, которая будет помогать князю в делах правления. Старик говорил так, как говорят о своих — без лести, но с искренним почтением.

Заиграла музыка. Не придворный оркестр с его вышколенными музыкантами и выверенными партитурами — местные умельцы с гуслями, дудками и бубнами завели незнакомую Ярославе мелодию. Кто-то из толпы затянул песню, и голоса подхватили её, сплетаясь в хор, немного нестройный, но удивительно душевный.

Ярослава наблюдала за всем этим, и странное чувство разрасталось в груди. Она вспомнила московский бал — блеск люстр, отражавшийся в паркете, безупречно одетых гостей с безупречно пустыми улыбками, музыку, которая звучала красиво, но не трогала сердце. Там она была княжной Засекиной, изгнанницей с громким титулом и пустым кошельком, наёмницей, которую терпели лишь потому, что она пришла с Платоновым. Здесь же…

Прохор наклонился к ней, и его дыхание коснулось её уха:

— Совсем не похоже на московский бал, верно?

Она повернула голову, встретившись с его взглядом. В глазах княжны блестело что-то, чему она не хотела давать названия. Не слёзы, просто влага, которая появляется, когда смотришь на огонь слишком долго.

— Лучше, — ответила она, и собственный голос показался ей непривычно хриплым. — Намного лучше!

Прохор молча взял её руку и сжал. Жест был простым, но от него по телу разлилось тепло, которое не имело ничего общего с факелами или выпитым медовухой.

Ярослава смотрела на площадь — на людей, которые смеялись, пели и поднимали кружки за её здоровье, на детей, бегающих между столами, на стариков, обсуждающих что-то с молодыми дружинниками. Это было так непохоже на всё, к чему она привыкла за годы скитаний. В других городах она была гостьей, наёмницей, человеком, который придёт и уйдёт.

Здесь же она впервые за много лет почувствовала себя не гостьей и не наёмницей, а кем-то, кому рады по-настоящему. Кем-то, кого ждали.

Отец Макарий — огромный мужчина с добродушным лицом и неожиданно мелодичным голосом — подошёл к ним с баночкой мёда, которую он, по своему обыкновению, предлагал каждому встречному. Игнатий Платонов, отец Прохора, о чём-то беседовал с Федотом, командиром гвардии. Гаврила, молодой охотник с удивительно меткими глазами, разливал выпивку по кружкам соседям по столу.

Чуть поодаль Василиса что-то оживлённо объясняла Сигурду, указывая на здания вокруг площади, а шведский кронпринц слушал с неподдельным интересом, время от времени задавая вопросы. Полина Белозёрова смеялась какой-то шутке Тимура Черкасского, и тот — обычно сдержанный и холодный — позволял себе редкую улыбку, не сводя с графини влюблённого взгляда. Доктор Альбинони театрально жестикулировал, рассказывая что-то группе слушателей, а сидящая рядом Варвара Уварова — высокая, статная женщина с волосами цвета спелой пшеницы — то и дело одёргивала его за рукав, когда итальянец слишком увлекался. Матвей и Раиса сидели плечом к плечу за дальним столом, и Ярослава мимоходом отметила, как уверенно их руки переплелись под скатертью.

Похоже, Угрюм обладал особым даром сводить вместе тех, кому было суждено встретиться, став пристанищем не только для беженцев и изгнанников, но и для одиноких сердец. Здесь, на краю цивилизации, люди находили друг друга так, словно сама судьба сводила их вместе. Ярослава, бросив взгляд на Прохора, подумала, что сама стала тому живым подтверждением.

Все эти люди — простые жители Пограничья, охотники, ремесленники, крестьяне — приняли её как свою. Здесь не спрашивали о родословной и не кланялись титулам — здесь ценили тех, на кого можно положиться, когда придёт беда.

Ярослава вспомнила ту битву — рёв тварей, лязг металла, крики раненых и торжествующие возгласы, когда очередная волна разбивалась о бастионы. Она помнила, как стояла плечом к плечу с дружинниками, как её меч окрашивался чёрной кровью Бездушных, как Прохор появлялся в самых опасных местах, переламывая ход схватки одним своим присутствием.

Тогда она ещё не знала, что этот острог станет для неё чем-то большим, чем просто местом временной службы. Теперь же, глядя на улыбающиеся лица вокруг, она начинала понимать, что нашла нечто, о чём давно перестала мечтать.

Давно потерянный дом.

Музыканты заиграли что-то более бодрое, и несколько пар закружились в танце прямо на площади. Ничего общего с изысканными па дворцовых балов — простые, но радостные движения людей, которые танцевали не потому, что так положено, а потому, что им хотелось.

Она понимала, что это не продлится вечно. Угрюм рос слишком быстро — с каждым месяцем прибывали новые купцы, чиновники, аристократы, и рано или поздно город обрастёт теми же условностями, что и любой другой. Появятся закрытые клубы для избранных, балы, куда не пустят без приглашения, и невидимые границы между кварталами. Но сейчас, в этот вечер, Угрюм ещё хранил ту особую атмосферу Пограничья, где человека ценили за дела, а не за герб на перстне.

Прохор повернулся к ней с немым вопросом во взгляде. Ярослава усмехнулась — впервые за вечер её обычная насмешливая маска вернулась на место, хотя теперь за ней скрывалось не недоверие, а что-то совсем другое.

— Что, хочешь проверить, умею ли я танцевать не только на дворцовом паркете? — спросила она, и в её голосе прорезались знакомые колкие нотки.

— Хочу, — просто ответил он и потянул её к танцующим.

Засекина позволила ему вести себя, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. Она поймала себя на мысли, что готова танцевать так до самого рассвета, надеясь, что тот никогда не наступит.

Кабинет тонул в темноте. Ростислав Терехов сидел в кресле, не шевелясь, и смотрел на магофон, лежавший на столе перед ним. Экран оставался чёрным уже больше двух недель.

Муромский князь не зажигал света. Не пил. Не ел толком. Просто ждал — так узник ждёт палача, зная, что тот придёт, но не зная когда. Покровитель никогда не звонил в одно и то же время, и Терехов давно понял, что это не случайность, а часть игры — постоянное напряжение изматывало сильнее любых угроз.

За окном огни Мурома мерцали в ночной тьме. Его город. Его владение. Ещё недавно — символ власти и амбиций. Теперь — клетка, из которой некуда бежать.

Холёные пальцы князя барабанили по подлокотнику, выдавая нервозность, которую он тщательно скрывал от всех. Мёртвые глаза, обычно не выражавшие ничего, сейчас были устремлены в одну точку с болезненной сосредоточенностью.

Полмиллиона рублей компенсации. Арест активов. Бессрочный запрет на въезд в Москву. И главное — месяц на отречение от престола. Ультиматум Голицына прозвучал как приговор, но князь Московского Бастиона был лишь исполнителем чужой воли, даже если сам об этом не догадывался. Настоящий суд ещё впереди.

Магофон ожил.

Терехов вздрогнул, хотя ждал этого момента слишком долго. Рука метнулась к аппарату, но он заставил себя выдержать два гудка, прежде чем ответить. Жалкая попытка сохранить достоинство.

— Слушаю, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Покровитель не поздоровался. Он никогда не здоровался.

— Лаборатории, — голос в трубке был холодным и нечеловечески спокойным, словно говорил не живой человек, а механизм. — Прудищи. Кочергино. Злобино. Годы работы. Сотни тысяч рублей. Уникальные данные.

Каждое слово падало как удар молота. Терехов стиснул зубы.

— Сигурд Эрикссон, — продолжал голос без паузы. — Провокация на юбилее Голицына. Покушение. Международный скандал с наследником Шведского Лесного Домена.

Князь открыл рот, чтобы возразить, но голос не дал ему вставить ни слова.

— Ультиматум Голицына. Месяц на отречение. Угроза войны.

Собеседник перечислял все провалы Терехова с беспощадной ясностью.

Тишина повисла в трубке — густая, давящая. Ростислав чувствовал, как капли пота выступают на лбу, несмотря на ночную прохладу кабинета.

— Платонов оказался сильнее, чем мы предполагали, — выдавил он наконец. — Никто не ожидал, что деревенский выскочка за год превратится в князя Владимирского. Голицын действовал слишком быстро, я не успел…

— Ты не успел, — эхом повторил голос, и в этих трёх словах Терехов услышал приговор.

— Это можно исправить! — князь подался вперёд, вцепившись в магофон побелевшими пальцами. — У меня есть план. Есть люди. Есть ресурсы, которые ещё не задействованы. Дайте мне время, и я…

Молчание.

Долгое, мучительное молчание, от которого кровь стыла в жилах. Терехов слышал собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине кабинета.

Затем голос произнёс — медленно, с расстановкой, словно диктуя эпитафию:

— Ты стал обузой. Токсичным активом, от которого больше убытков, чем пользы.

Ростислав закрыл глаза. Он знал, что последует за этими словами. Знал и боялся услышать.

— У тебя месяц, — голос был абсолютно ровным. — Докажи, что я ошибаюсь.

Связь оборвалась.

Князь ещё долго сидел неподвижно, сжимая в руке замолчавший магофон. В кабинете стояла тишина — такая плотная, что звенело в ушах.

«Докажи, что я ошибаюсь».

Терехов знал, что значит это «ошибаюсь» в устах покровителя. Два года назад князь Перми тоже стал «обузой» — слишком много провалов, слишком много следов, ведущих не туда. А потом случился сердечный приступ. В сорок два года, при отменном здоровье, без единого предвестника. Очень удобный сердечный приступ.

Семья получила соболезнования. Содружество — нового князя. Все остальные протеже своего покровителя — бесценный урок.

Терехов медленно положил магофон на стол. Руки дрожали, и он не мог это остановить. Страх — животный, первобытный — сжимал горло ледяными пальцами. Он вспомнил лицо покойного князя Перми на похоронах: восковое, неподвижное, с застывшим выражением ужаса, которое гримёры так и не смогли полностью скрыть.

Минута прошла. Другая.

И где-то на третьей минуте страх начал отступать, уступая место чему-то иному. Холодному. Тяжёлому. Знакомому.

Ярость.

Терехов медленно поднялся из кресла. Его отражение в тёмном оконном стекле казалось призраком — размытый силуэт без лица. Но глаза — мёртвые глаза человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями — вновь обрели прежний стальной блеск.

Месяц. У него есть месяц.

Если он падёт — утащит врагов за собой. Платонова. Голицына. Может быть, даже самого покровителя, если удастся собрать достаточно компромата. Но сначала — сначала он попробует выжить.

Князь подошёл к сейфу в стене, скрытому за портретом дочери. Екатерина смотрела с холста надменным взглядом — его гордость, его наследница, единственное, ради чего стоило бороться. Он отодвинул картину, набрал код и открыл тяжёлую дверцу.

Внутри лежали три папки. На каждой — имя, написанное его собственной рукой. Планы, которые могли всё изменить — или окончательно похоронить его вместе с врагами.

Терехов достал папки и положил на стол. Это был не расчёт — он понимал это с беспощадной ясностью. Это было отчаяние, замаскированное под план. Загнанный в угол зверь не думает о стратегии — он просто бьётся, пока не победит или не издохнет.

Все три плана были разработаны на всякий случай, про запас, на чёрный день.

Чёрный день наступил.