Император Пограничья 17

Глава 14

Рассветный туман ещё стелился над тренировочным полигоном, когда тридцать студентов выстроились в неровную шеренгу. Прохладный утренний воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться тех, кто был одет в добротную спортивную униформу.

Половина группы — боярские дети. Их выдавала осанка, внешний лоск, уверенный взгляд людей, привыкших, что мир крутится вокруг них. Вторая половина — простолюдины, уже потрёпанные жизнью: худые, жилистые, с обветренными лицами и въевшейся в руки грязью, которую не отмоешь за месяц. Они стояли чуть сгорбившись, словно привыкли делать себя меньше.

Перед строем замер коренастый мужик лет пятидесяти с угрюмым выветренным лицом, покрытым глубокими оспинами. Ветеран двух Гонов, о чём свидетельствовали шрамы на шее и руках. Рядом с ним застыли два помощника-инструктора, такие же молчаливые и каменнолицые.

— Я — старшина Дубинин! — рявкнул он так, что несколько студентов вздрогнули. — Ближайший месяц я — ваш кошмар, ваш бог и ваша совесть! Мне плевать, чья кровь у вас в жилах — голубая, красная или зелёная в крапинку! Здесь вы все — ЧЕРВИ!

Павел Одинцов, высокий блондин с резко очерченными скулами и надменным лицом, едва заметно скривил капризно изогнутые губы. Младший сын костромского боярина явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.

— Задание! — Дубинин указал на полосу препятствий, тянувшуюся через всё поле: бревно над ямой, стена в три человеческих роста, верёвочная сеть, ров с грязной водой. — Командное прохождение. Норматив — все тридцать человек за пятнадцать минут. Кто не уложился — ВСЯ ГРУППА бежит заново. Вопросы?

Вопросов не было, лишь неозвученные горестные стенания, тяжёлое молчание и красноречивые переглядывания между студентами.

— БЕГОМ МАРШ!

Первая попытка превратилась в хаос. Боярские дети рванули вперёд — годы регулярных тренировок развили в них координацию и выносливость, а сытное питание дало крепкие мышцы и запас сил. Они преодолевали препятствия с уверенностью людей, чьи тела никогда не знали настоящего голода.

Простолюдины отставали. Фёдор — худощавый паренёк лет пятнадцати с впалыми щеками и мозолистыми руками — застрял на стене. Он работал больше любого из аристократов всю свою жизнь, таскал мешки и махал топором, но эти движения не имели ничего общего с тем, что требовалось здесь. Тело, привыкшее к монотонному крестьянскому труду, не знало, как правильно сгруппироваться для прыжка, как распределить вес при подъёме, как использовать инерцию. Рядом барахтался ещё один крестьянский сын, пытаясь перелезть через бревно — его руки были сильными, но двигались неуклюже, без отточенной годами тренировок координации.

Бояре финишировали первыми, тяжело дыша, но с торжествующими усмешками на лицах.

Когда последний простолюдин пересёк финишную черту, Дубинин демонстративно посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут двенадцать секунд. ВСЕ ЗАНОВО!

Павел Одинцов шагнул вперёд, его светлые глаза сверкали от возмущения:

— Это несправедливо! Мы справились!

Старшина подошёл к нему вплотную, так что их лица разделяло не больше ладони.

— В реальном бою, — голос Дубинина стал тихим и оттого ещё более страшным, — если товарищ, прикрывающий вам спину, не справился — УМИРАЮТ ВСЕ! ЗАНОВО, Я СКАЗАЛ, ЕДРИТЬ ВАС КОРОМЫСЛОМ!

Вторая попытка. Бояре снова вырвались вперёд, хотя теперь их движения были менее уверенными — усталость начинала сказываться. Простолюдины отставали ещё сильнее. Нетренированные тела подводили их на каждом препятствии: там, где аристократы действовали на рефлексах, вбитых годами занятий, крестьянским детям приходилось думать над каждым движением, тратя драгоценные секунды и силы.

Семнадцать минут сорок секунд.

— ЗАНОВО!

Третья попытка. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Боярские дети, никогда не знавшие настоящего физического истощения, теперь спотыкались на тех же препятствиях, которые раньше преодолевали играючи. Злость на простолюдинов, которые их «тормозили», росла с каждой секундой.

У стены Павел Одинцов, уже забравшийся на вершину, опустил взгляд на застрявшего внизу Фёдора. Лицо боярина исказилось от ярости:

— Живее! Ты нас тормозишь, холоп!

Фёдор поднял на него измученные глаза. Его руки дрожали, пальцы скользили по камню, не находя опоры.

— Стараюсь… — прохрипел он.

Внезапно рядом с Павлом оказался Андрей Воскобойников, невысокий, крепко сбитый. Его локоть врезался в бок Одинцову, едва не сбросив того с вершины.

— Заткнись, — бросил Воскобойников и, не дожидаясь реакции, перегнулся через край стены к Фёдору. — Давай руку.

Он ухватил простолюдина за запястье и потянул вверх. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он не отпустил, пока Фёдор не перевалился через край.

Другие бояре, увидев это, замерли на мгновение. Кто-то из них презрительно фыркнул, но потом высокий парень из рязанского рода молча подал руку следующему отстающему. За ним — ещё один. И ещё.

Последние метры дистанции они преодолевали вместе — аристократы поддерживали простолюдинов, те, в свою очередь, помогали уже выдохшимся боярским детям.

Финишная черта. Дубинин смотрел на часы.

— Четырнадцать минут пятьдесят три секунды.

Он обвёл взглядом распластавшихся на земле студентов — грязных, измочаленных, хватающих ртом воздух. И впервые за всё утро на его изрытом оспинами лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Наконец-то поняли, недоумки. Вы — не тридцать человек. Вы — ОДНА КОМАНДА, а значит, не совсем черви. Может, из вас и выйдут солдаты.

Павел Одинцов, всё ещё лежавший на спине и глядевший в небо, выдавил сквозь тяжёлое дыхание:

— Маги, старшина. Мы — маги.

Дубинин развернулся к нему:

— Боевые маги — это солдаты, студент. Запомни!

И зашагал прочь, не оглядываясь. Помощники-инструкторы молча последовали за ним.

Тишина повисла над полигоном, нарушаемая только тяжёлым дыханием измученных студентов. Они лежали вповалку — бояре и простолюдины вперемешку, одинаково грязные, одинаково измотанные. Различия в происхождении, казавшиеся такими важными час назад, сейчас не значили ровным счётом ничего.

Фёдор повернул голову к Павлу, лежавшему рядом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Одинцов поморщился, словно от зубной боли. Потом выдохнул:

— Ага. В следующий раз… беги быстрее.

Фёдор усмехнулся с неожиданным сарказмом:

— Постараюсь, барин.

Боярич снова поморщился, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то иное — не раздражение, а скорее неловкость.

— Не называй меня так. Меня Павел зовут.

Я наблюдал за всем этим с холма, где утренний ветер трепал полы моей одежды. Рядом стоял ректор Карпов.

— Не думал, что это сработает, Прохор Игнатьевич, — признался Леонид Борисович, глядя вниз, на распластавшихся студентов.

— Дубинин знает своё дело, — ответил я. — Они бы ещё неделю держались особняком. Косились друг на друга, сидели за разными столами, делили мир на «своих» и «чужих».

Внизу кто-то из боярских детей подал руку Фёдор, помогая подняться. Простолюдин принял помощь без прежней настороженности.

— А сейчас… — я позволил себе лёгкую улыбку, — сейчас они начинают понимать, что такое боевое братство. Что в бою не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Важно только одно — прикроет ли тебя товарищ, когда придёт время.

Карпов задумчиво погладил бороду:

— Жёсткий метод.

— Единственный, который работает, — возразил я. — Слова ничего не изменят. Совместные лекции — тем более. Только общий враг и общее испытание, которое невозможно пройти в одиночку.

Внизу студенты медленно поднимались, отряхивая грязь с одежды. Я видел, как Воскобойников что-то говорит Одинцову, и тот — впервые за всё время — слушает без презрительной гримасы на лице.

Академия справлялась со своей задачей, медленно, но верно переплавляя чужих друг другу в прошлом людей в нечто большее.

Главная площадь Угрюма постепенно заполнялась народом. Утреннее солнце освещало каменные фасады зданий, которые ещё год назад были пустырём на краю Пограничья, а теперь образовывали центр растущего города. Я стоял у края помоста, наблюдая за собирающейся толпой и размышляя о том, что собирался сделать.

Огнев получил дворянство после Гаврилова Посада — награда за конкретный подвиг, единичный случай, исключение из правил. Сегодня я планировал создать систему. Не одноразовый жест щедрости правителя, а новый порядок вещей, который будет работать поколениями.

Столбовое дворянство передаётся по крови. Родился в нужной семье — и ты дворянин независимо от того, что сделал и сделал ли вообще. Можно прожить всю жизнь, не совершив ничего достойного упоминания, и всё равно носить титул, который твои предки заслужили пять веков назад. Служилое дворянство — совсем другое дело. Титул живёт, пока человек служит, и умирает вместе с отставкой без уважительной причины. Дети унаследуют его только в том случае, если сам дворянин дослужится до наследуемого дворянства, в противном случае им самим придётся доказывать своё достоинство. Каждое поколение — заново.

Я понимал, что это изменит привычный порядок вещей. Не разрушит его, но дополнит. Столбовое дворянство останется тем, чем было всегда: наследием крови, памятью поколений. Служилое — станет чем-то иным: признанием личных заслуг, наградой за дело. Два пути к одной цели. И если молодые, амбициозные, голодные до признания люди из других княжеств поймут этот сигнал правильно, а они непременно поймут, то скоро ко мне потянутся те, кому закрыты двери по рождению, но открыты по таланту.

Церемонию я намеренно назначил в Угрюме, а не во Владимире. Древняя столица княжества привычнее, представительнее, но именно поэтому не годилась. Мне нужно было закрепить в головах людей простую мысль: центр власти — здесь. Кто хочет быть ближе к решениям, кто хочет влиять на будущее княжества — тот едет в Угрюм. Пусть привыкают.

Пятеро кандидатов уже стояли перед помостом в ряд. Все — простолюдины по происхождению. Доктор Альбинони выглядел безупречно — новенький костюм сидел на нём как влитой, шёлковый галстук повязан с небрежной элегантностью истинного южанина. Итальянец явно чувствовал себя в парадной одежде как рыба в воде. Рядом с ним — прямой как палка полковник Чаадаев с сеткой толстых шрамов на лице, директор Кадетского корпуса. Таисия Щевалёва, директриса Женского профессионального училища, выглядела спокойной, хотя я замечал, как побелели её пальцы, сцепленные перед собой. Карл Фридрих фон Штайнер держался с достоинством потомственного архитектора, хотя его семья давно растеряла всё, кроме гордости. И наконец Анфиса — молодая целительница душ, которая едва не сломалась в лечебнице Фонда Добродетели и которая теперь возвращала рассудок тем, кого ломала война.

Я поднялся на помост. Рядом со мной встал полковник Огнев-Гаврило-Посадский — седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок на груди. Символично: первый служилый дворянин будет вручать грамоты следующим. Преемственность традиции, которую я сам же и создал.

Толпа затихла, когда я вышел вперёд.

— Служилое дворянство, — начал я, позволяя голосу разнестись над площадью, — это не подарок. Это признание заслуг. Эти люди не родились в знатных семьях. У них не было родовых поместий, фамильных гербов, связей при дворе. У них было только то, что они сделали своими руками.

Я сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.

— Джованни Марко Альбинони приехал в чужую страну, чтобы лечить людей, был брошен в долговую яму — и построил медицину целого города. Елисей Спиридонович Чаадаев дал шанс на жизнь двум тысячам детей, которых все остальные списали как отбросы. Таисия Дмитриевна Щевалёва спасла столько же девочек от судьбы хуже смерти. Карл Фридрих фон Штайнер построил город, в котором мы стоим. Анфиса Тарасовна Большакова исцеляет души там, где бессильны лекари. Она спасла сотни бойцов.

И помогла Мастерам получить ранг Магистров, но об этом говорить не стоит. Пускай этот секрет останется лишь в Угрюме.

Краем глаза я видел, как Альбинони вытирает глаза рукавом. Итальянец никогда не умел скрывать эмоции.

— Вручаемое им дворянство — это не привилегия крови, — закончил я. — Это награда за достойные дела. Волей моей и властью князя Угрюмского и Владимирского я возвожу этих людей в нетитулованное личное дворянское достоинство. И отныне к этим достойным подданным нашего княжества надлежит обращаться ' ваше высокородие '!

Огнев выступил вперёд с пачкой документов — дипломы на пожалование дворянского достоинства с тяжёлыми печатями и выписки о внесении в дворянскую родословную книгу княжества. Один за другим кандидаты поднимались на помост, принимали документы и кланялись.

Первым подошёл Чаадаев. Полковник принял грамоту коротким кивком, как принимают боевой приказ, отсалютовал, и отступил на место без лишних слов. Таисия Дмитриевна сделала книксен с достоинством, которому позавидовали бы иные аристократки. Фон Штайнер поклонился с церемонной точностью, в которой угадывались поколения берлинских архитекторов.

Когда очередь дошла до Анфисы, девушка не смогла сдержать слёз. Она стояла перед Огневым, держа в руках документ, который делал её дворянкой, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Я помнил, как нашёл её в подвале лечебницы Фонда Добродетели — истощённую, напуганную, почти сломленную. А теперь она получала титул за то, что сама исцеляла других.

В толпе я заметил Гаврилу — молодого телохранителя, её возлюбленного. Обычно безмятежное лицо охотника светилось такой гордостью, какой я прежде не видел. Он не аплодировал, не кричал — просто стоял и смотрел на неё, и этого было достаточно.

Вот ради чего всё это. Не ради политики, не ради системы. Ради таких моментов. Ради людей, которые получают то, что заслужили.

Последним к помосту подошёл Альбинони. Итальянец принял грамоту, посмотрел на неё с выражением человека, который не верит собственным глазам, и внезапно разразился эмоциональной тирадой:

— Santa Madonna! Я приехал в эту страну, и меня бросили в тюрьму как собаку — а теперь я дворянин! — Он воздел руки к небу, смешивая русские слова с итальянскими. — Меня хотели сгноить за решёткой, отобрали всё, разлучили с моей Варварой — а здесь, в этом чудесном княжестве, я нашёл её снова! Благодаря вам, благодарю людям, которые здесь живут, мы вместе! — Альбинони прижал руку к сердцу. — Синьор князь, вы… вы… — Он не находил слов и в конце концов просто поклонился — глубоко, с размахом, по-театральному искренне.

Толпа засмеялась — не зло, а тепло, как смеются над чудачествами друга. Я заметил, что даже кто-то из присутствующих столбовых дворян прячет усмешку в бороде.

Но не все разделяли веселье. Группа аристократов стояла отдельно, и я видел их лица — замкнутые, холодные. Боярин Мстиславский с презрительной миной негромко бросил соседу:

— Выскочки. Куда мы только катимся?..

— Скоро любой лавочник будет требовать герб, — откликнулся тот.

Они думали, что я не слышу. Или не заботились об этом. Впрочем, их мнение меня не занимало. Рядом с ними стояла группа аристократов, недавно переехавших в Угрюм из иных княжеств со всего Содружества. Они смотрели иначе, с интересом.

— Если так пойдёт дальше, — услышал я, как один из них, боярин Юшков, говорит другому, — скоро фамилия будет значить меньше, чем послужной список.

Я мысленно отметил говорившего. Такие люди нужны. Те, кто понимает, что мир меняется, и готовы меняться вместе с ним.

Церемония завершилась. Пять новых служилых дворян спустились с помоста в толпу, которая расступалась перед ними. Простолюдины смотрели на них с надеждой — я буквально слышал их мысли: «Значит, и мы можем…» Именно этого я и добивался.

Гаврила пробился к Анфисе сквозь толпу. Он взял её руку, и она прижалась к нему, всё ещё вытирая слёзы. Молодой охотник что-то тихо сказал ей на ухо, и девушка улыбнулась сквозь слёзы — той улыбкой, которая стоит больше любых титулов.

Альбинони обнял и закружил вокруг себя боярыню Уварову. Теперь их отношения больше не будут выглядеть в глазах адекватной общественности мезальянсом.

Я отвернулся, давая им этот момент, и спустился с помоста. Впереди ждали другие дела, другие решения. Но сегодняшний день запомнится. Не мне — им. Всем тем, кто понял, что теперь есть другой путь наверх, помимо правильного рождения.

А старая знать пусть ворчит. Их время уходит, и они это чувствуют. Потому и злятся.

Вечернее солнце било в окна кабинета, расчерчивая стол длинными тенями. Я отложил очередной отчёт о поставках зерна и потянулся в кресле, разминая затёкшую шею. День выдался долгим — церемония посвящения, три совещания, подписание указов, и всё это на фоне тлеющего конфликта с соседними княжествами.

Стук в дверь заставил меня выпрямиться.

— Войдите.

Коршунов вошёл быстрым шагом, за ним следовал молодой человек с папкой под мышкой — один из аналитиков, работавших с захваченными материалами Гильдии. Лицо начальника разведки оставалось непроницаемым, но я заметил характерный блеск в глазах, который появлялся у него, когда он приносил важные новости.

— Ядрёна-матрёна, — произнёс Родион вместо приветствия, останавливаясь у края стола. — Кажется, мы нашли то, что искали.

Он кивнул аналитику, и тот раскрыл папку, выложив на стол несколько листов — карты, схемы, списки. Я подался вперёд, разглядывая документы.

— «Оранжерея», — Коршунов постучал пальцем по карте, на которой красным кружком было отмечено место в десяти километрах от Астрахани. — Закрытый комплекс Гильдии Целителей. Официально числится как частная ботаническая станция некоего барона Огинского, чей род ведёт своё начало из Речи Посполитой. На деле — одно из главных производств редких Реликтов.

Я взял в руки один из списков. Семнадцать имён, рядом с каждым — пометки о магическом даре и состоянии здоровья. Фитоманты, все до единого. Мой взгляд остановился на седьмой строчке: «Добромыслова Ульяна Романовна, 38 лет, фитомант, Талант — ускорение роста растений, состояние удовлетворительное».

— Судя по записям, она одна из самых ценных… активов комплекса, — тихо добавил аналитик.

Ещё бы, её Талант позволяет выращивать Реликты, которые в естественных условиях созревают десятилетиями.

Я невольно вспомнил старого купца Добромыслова и его глаза, в которых надежда давно смешалась с отчаянием. Когда я сообщил ему, что его дочь жива, мир Романа Ильича перевернулся.

Я дал ему обещание. А я всегда выполняю обещания.

— Что ещё известно о комплексе? — спросил я, откладывая список.

Коршунов придвинул схему здания, составленную на основе данных из когитатора Долгоруковой.

— Усадьба с прилегающей территорией, — начал он деловым тоном. — Главное здание, три теплицы, хозяйственные постройки. Охрана — около тридцати человек постоянного состава, плюс два мага, предположительно ранга Мастера. Периметр патрулируется круглосуточно, есть сигнальные артефакты.

— Подопытных содержат в главном здании, — вставил аналитик. — Второй этаж, восточное крыло. Судя по документам, их не держат взаперти в прямом смысле — скорее под постоянным наблюдением. Гильдия бережёт их как курицу, несущую золотые яйца.

Я кивнул, изучая схему. Тридцать охранников и два мага — серьёзно, но не неприступно. При правильном планировании такой объект можно взять за час.

— А теперь о главной занозе в заднице, — Коршунов скрестил руки на груди. — Астраханское княжество. Князь Вадбольский формально нейтрален, но с Гильдией отношения тёплые. Они ему платят за аренду земли и закрывают глаза на некоторые его… шалости с контрабандой через Каспий.

Начальник разведки сделал паузу, давая мне время осмыслить информацию.

— Официальная операция затруднительна, — продолжил он. — Если мы без спросу заявимся туда с войсками, Вадбольский поднимет крик на всё Содружество. Дипломатический скандал, обвинения во вторжении, возможно — военный конфликт на два фронта. Нам это сейчас не нужно. А согласовать операцию так, чтобы об этом не пронюхали шавки из Гильдии будет невозможно…

Я откинулся в кресле, глядя в потолок. Официальная операция невозможна. Это правда. Но кто сказал, что операция должна быть официальной?

— Малая группа, — произнёс я, не отрывая взгляда от потолка. — Быстрый удар. Никаких опознавательных знаков, никаких следов, указывающих на Владимир. Вошли, забрали людей, вышли. К утру мы уже далеко, а Гильдия пускай жалуется князю.

Коршунов помолчал несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Так точно. Технически выполнимо. Наши гвардейцы справятся. Но, Прохор Игнатич, вы понимаете риск? Если хоть один из наших попадётся живым…

— Понимаю.

— Начинай подготовку, — сказал я, не оборачиваясь. — Продумай маршрут, составь план эвакуации. Срок — три дня.

— Будет сделано.

Дверь закрылась, оставляя меня наедине с картами, схемами и закатным светом, заливавшим кабинет.

Риск? Да, риск огромный. Одна ошибка — и я получу конфликт с Астраханью в придачу ко всем остальным проблемам.

Но некоторые вещи важнее политических расчётов. Некоторые обещания нельзя нарушить, даже если цена их выполнения высока.

Я вернулся к столу и ещё раз перечитал список из семнадцати имён. Люди, запертые в золотой клетке на краю Содружества. Люди, которых Гильдия эксплуатировала годами.

Скоро их станет на семнадцать меньше.