Император Пограничья 17

Глава 19

Раиса Лихачёва добила своего противника коротким ударом клинка под подбородок и позволила телу сползти на траву. Тенебромантка выпрямилась, чувствуя, как дрожат руки от остаточного адреналина. Оппонент оказался сильнее её — на целую ступень выше рангом, с более глубоким магическим резервом. Если бы не своевременный выстрел одного из снайперов, отвлёкших на миг внимание мага, она бы сейчас лежала на его месте. Теперь именно пешка Гильдии распластался неподвижно, глядя в ночное небо невидящими глазами, а вокруг его шеи расплывалось тёмное пятно крови.

А сколько магов, лишённых дара, погибло в особняке?.. Мысль об аркалии вызвала короткую вспышку гордости посреди хаоса боя. Это она проникла в комплекс до штурма, скользя от тени к тени мимо патрулей и магических датчиков. Это она нашла в подвале главного здания пожарный резервуар — огромный металлический бак, из которого насосы подавали воду в систему пожаротушения. И это она высыпала туда мешок измельчённого аркалиевого порошка, превратив обычную воду в смертельное оружие против обладателей дара.

Идея принадлежала князю Платонову. Когда он изучал чертежи комплекса, добытые аналитиками Коршунова из когитатора Долгоруковой, то обратил внимание на систему пожаротушения. Раиса помнила тот вечер в штабной комнате Угрюма: командиры склонились над схемами, обсуждая план штурма, и князь вдруг спросил, сработает ли система одновременно во всём здании или по секциям.

Спорили долго. Родион считал, что система будет зональной — так проще контролировать ложные срабатывания. Федот возражал, что здание старое и может использовать устаревшую технологию. В конце концов Прохор велел привезти инженера — пожилого мастера из Владимира, который всю жизнь проектировал подобные системы.

Инженер осмотрел чертежи, потёр подбородок и уверенно заявил: дренчерная система. Сработает одновременно во всём здании, потому что Гильдии это выгодно по трём причинам. Во-первых, в оранжереях выращивают Реликты стоимостью в десятки тысяч рублей — любой пожар должен быть подавлен мгновенно и везде, чтобы огонь не успел перекинуться из одной секции в другую. Во-вторых, при работе с редкими растениями используются летучие алхимические составы, которые могут воспламениться в любой точке комплекса, а значит защита нужна повсеместная. В-третьих, охрана и персонал постоянно перемещаются между зданиями — зональная система могла бы оставить кого-то в секции без пожаротушения, а Гильдия не хочет терять обученных людей, а тем более — ценных пленников, из-за технической ошибки.

Однако главная цель задумки была даже не в том, чтобы лишить магов Гильдии их дара, — хотя это стало приятным бонусом. Истинная цель плана заключалась в другом: артефакты-убийцы. Крохотные металлические импланты за правым ухом каждого пленника, каждого работника, каждого охранника. Если бы гвардейцы начали штурм без подготовки, кто-то из руководства Гильдии успел бы отдать приказ — и все семнадцать пленных погибли бы раньше, чем отряд добрался бы до камер.

Аркалиевый порошок в воде блокировал не только магический дар, но и любые артефакты в радиусе действия. Пока разбрызгиватели поливали комплекс мутной жидкостью, импланты превратились в бесполезные кусочки металла, давая гвардейцам драгоценные минуты на то, чтобы перебить охрану, вызволить пленников и снять с них смертельные устройства.

Инженер оказался прав. Идея отработала на все сто. Если бы только не слепой случай… Раиса сжала зубы, вспоминая, как из подсобки с садовым инвентарём вышли пятеро магов во главе с Магистром. Они были сухими, потому что покинули здания посреди ночи, чтобы устроить непотребства с пленницами в отдалённом сарае.

Мысли о вражеском Магистре вернули её к реальности.

Матвей.

Раиса развернулась и побежала к оранжерее, больше не заботясь о маскировке. Она видела краем глаза, как отчаянно сражались Крестовский и Черкасский против энтоманта, способного превращать собственное тело в рой насекомых. Она хотела помочь, рвалась к ним всем сердцем, но её собственный противник не давал ей уйти, атакуя снова и снова с яростью человека, который понимает, что проигрывает.

Сердце колотилось где-то в горле, когда тенебромантка пересекла открытое пространство между зданиями. Она думала о чём угодно — о чертежах комплекса, о дренчерной системе, о словах инженера, — лишь бы не думать о том, что может увидеть в оранжерее. Это был старый приём, которому она научилась ещё в годы работы на Фонд Добродетели: занять разум чем-то нейтральным, пока тело делает то, что должно.

Стеклянные стены оранжереи были разбиты. Внутри разбрызгиватели уже не работали, опустошив резервуар. Раиса влетела внутрь через пролом и остановилась как вкопанная.

Три тела. Пол, залитый кровью — чёрной, человеческой, перемешанной с мутной водой. Магистр лежал навзничь, и вместо головы у него было каша из костей, мозгов и крови. Рядом — Тимур Черкасский, неподвижный, бледный как мел, его ноги представляли собой кровавое месиво. И…

— Матвей, — выдохнула она, падая на колени рядом с метаморфом.

Крестовский лежал на боку в луже собственной крови. Из его тела торчали хитиновые шипы, а костяная броня боевой формы исчезла, оставив обычную человеческую кожу, покрытую ранами.

Раиса протянула дрожащую руку к его шее, боясь того, что почувствует. Или не почувствует.

Пульс. Слабый, нитевидный, но пульс.

— Жив, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Ты жив.

Она огляделась в поисках помощи. Тимур тоже дышал — грудь едва заметно поднималась и опускалась, но это не могло продолжаться долго. Раиса видела, в каком состоянии его ноги.

— Медик! — закричала она в амулет связи на груди, закрывая его рукой от возможных капель. — Медик в оранжерею! Крестовский и Черкасский ранены, оба при смерти! Срочно!

Минуты ожидания растянулись в вечность. Раиса сидела на полу, держа голову Матвея на коленях, и гладила его по волосам. Мутная жидкость из разбрызгивателей плескалась на полу, но ей было всё равно.

Она думала о том, как они познакомились — на смотровой площадке восточного форта холодной октябрьской ночью. Два хищника, страдающих от бессонницы, осторожно изучающих друг друга. Она помнила его глаза — карие, в которых больше не было той мертвенной пустоты, что она заметила при первой встрече. Угрюм изменил его. Или, может быть, изменила она.

Теперь эти глаза были закрыты, а под веками пульсировали тонкие синие жилки.

Боевой медик появился через три минуты — молодой парень из нового пополнения, взятый на место погибшей Марины Соколовой. Он опустился рядом с ранеными, быстро осмотрел обоих и покачал головой.

— Я могу только попытаться остановить кровотечение, — сказал он, доставая бинты и жгуты. — Но эти раны… Им нужен целитель.

— Так сделай что можешь! — рявкнула Раиса.

Медик работал быстро и профессионально, накладывая жгуты на изувеченные ноги Тимура, перевязывая раны Матвея. Но Раиса видела по его лицу: этого недостаточно. Они умирают.

Федот появился через пару минут, когда основная часть операции была завершена. Вслед за этим из подвала вывели освобождённых пленников.

— Среди них есть целитель? — лихорадочно спросила Раиса, вскакивая на ноги.

Федот обернулся к группе потрёпанных людей в грязной одежде. Женщины и мужчины, бледные, с пустыми глазами, многие до сих пор не понимали, что происходит.

— Целитель? — повторил командир громче. — Кто-нибудь владеет магией исцеления?

Из толпы вышла женщина лет сорока — жилистая и курносая. Её руки подрагивали от страха, а взгляд был мутным, но она подняла голову и кивнула.

— Я, — произнесла она хриплым голосом. — Подмастерье целительства.

— А Талант?

— Мой Талант… — она посмотрела на свои ладони, — мой Талант в заживлении растений, но я могу попробовать.

Раиса схватила её за руку и потащила к раненым.

— Попробуй. Пожалуйста.

Целительница опустилась на колени между Матвеем и Тимуром. Её руки засветились слабым зелёным светом, когда она положила ладони на грудь Крестовского. Раиса затаила дыхание.

Прошла минута. Две. Свечение ослабло, и женщина покачнулась.

— Я не… — она сглотнула. — Я не могу их исцелить. Мой дар слишком слаб для таких ран. Но я замедлила внутреннее кровотечение. Купила им время.

— Сколько времени? — спросил Федот.

— Час, может два. Не больше.

Раиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. Час. Может два. А до Угрюма — много часов пути.

— Они не переживут дорогу, — озвучил очевидное Журавлёв, который появился рядом с перевязанной рукой. — Слишком далеко.

Мысленно Раиса представила себе карту местности. Её взгляд метался по линиям дорог, пока не остановился на одной точке.

— Астрахань, — сказала она. — До города сорок минут на машине. Там есть целители.

— Ты спятила? — Игнат Молотов, стоявший у входа в оранжерею с пулемётом наперевес, покачал головой. — Астраханское княжество крутит шашни с Гильдией. Нас там арестуют или убьют.

— Мне плевать, — Раиса повернулась к нему, и что-то в её голосе заставило здоровяка отступить на шаг. — Это единственный шанс спасти их обоих.

— Она права насчёт расстояния, — вмешался Журавлёв, — но Игнат тоже прав насчёт риска. Князь Вадбольский…

— Я не собираюсь это обсуждать, — отрезала Раиса.

Голос её был ровным, почти спокойным, но руки, сжатые в кулаки, выдавали внутреннее напряжение. Она посмотрела на Федота — единственного, кто мог принять решение.

Командир молчал несколько секунд, глядя на умирающих магов. Потом кивнул.

— Добро. Грузите их во внедорожник из гаража. Журавлёв, ты старший в группе. Молотов, идёшь с ними. Сдайте армейскую экипировку — автоматы, броню, всё. Оставьте только пистолеты и магофоны.

— Федот… — начал Севаситьян.

— Это приказ, — оборвал его командир. — Если заявитесь в город вся в крови и кишках, вооружённые до зубов, поднимете на уши всю астраханскую полицию. А так есть шанс, что проскочите. Скажете, что двое людей пострадали от нападения Бездушных на дороге. Или бандитов.

Целительница, помогавшая раненым, шагнула вперёд.

— Я поеду с ними.

Все обернулись к ней. Женщина выглядела испуганной и усталой — трясущиеся руки, мешки под глазами. Но в её взгляде появилось что-то новое, похожее на решимость.

— Моя магия поддержит их в пути, — продолжила она. — Это увеличит шансы, что они доедут живыми.

Раиса смотрела на неё, не в силах подобрать слова. Эта женщина провела неизвестно сколько лет в плену Гильдии — может, пять, может, десять. Её использовали, как инструмент, заставляя выращивать Реликты для тех, кто украл её свободу. И сейчас, едва обретя эту свободу, она рисковала собой ради незнакомых людей. Ведь в Астрахани её могли схватить и вернуть Гильдии.

— Спасибо, — выдавила Раиса.

Целительница слабо улыбнулась.

— Вы дали мне шанс увидеть небо. Это меньшее, что я могу сделать.

Пока группа торопливо выполняла приказ, сбрасывая экипировку и сдавая оружие, Раиса краем глаза заметила движение среди освобождённых пленников. Дементий подошёл к шатенке лет тридцати пяти с неровно остриженными волосами. Она стояла неподвижно, глядя в пустоту, её руки были перепачканы землёй.

— Ульяна Романовна, — тихо сказал Дементий, — ваш отец ждёт вас. Он искал вас пятнадцать лет. Нас отправили спасти вас.

Женщина не шелохнулась. Несколько секунд — ничего, словно слова не дошли до её сознания. Потом по её телу прошла дрожь. Потом — слёзы, беззвучные, катящиеся по бледным щекам.

— Папа… — прошептала она. — Папа жив?

— Жив, — подтвердил Дементий. — Роман Ильич Добромыслов. Он не прекращал искать вас ни на день.

Раиса отвела взор, чувствуя комок в горле, и её внимание вернулось к Матвею. Гвардейцы уже грузили носилки с ранеными в найденный в гараже особняка внедорожник — потрёпанный «Бурлак» с трещиной на лобовом стекле.

Параллельно освобождённых людей размещали в грузовике, который подогнали прямо к комплексу зданий. У всех имелись свежие порезы за правым ухом — следы от наспех извлечённых артефактов-убийц. Медик отряда работал быстро, вырезая импланты один за другим, пока аркалиевая вода держала их в неактивном состоянии. Времени было в обрез: как только жидкость высохнет на коже пленников, сигнал из другого княжества снова сможет до них дотянуться.

Без аркалия извлечение было бы невозможным вовсе: артефакты имели функцию самоуничтожения при попытке удаления, убивая носителя мгновенным разрядом. Именно поэтому пленники не могли освободиться сами — любая попытка сковырнуть имплант заканчивалась смертью.

Федот командовал погрузкой, его голос звучал ровно и уверенно, как всегда.

— Основной отряд возвращается в Угрюм, — парой минут ранее объявил он. — Мы не можем рисковать всей операцией. Если нас схватят здесь — всё будет напрасно.

Раиса забралась на сиденье «Бурлака», где лежал Матвей. Его голова покоилась у неё на коленях, а на самом последнем, заднем ряду сидений, на носилках, застонал приходящий в сознание Тимур. Целительница устроилась между ними, её руки уже светились слабым зелёным светом.

Журавлёв сел за руль, Молотов — на пассажирское сиденье. Двигатель взревел, и внедорожник рванул с места.

Дорога до Астрахани превратилась в бесконечную пытку. Раиса гладила Матвея по голове, убирая с его лба слипшиеся от крови волосы, и говорила — тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только он.

— Ты не имеешь права умирать, слышишь меня? Не смей. Я тебе не позволю. Мы… — голос дрогнул, — мы не для того прошли через этот ад, чтобы ты сдох на заднем сидении в какой-то проклятой машине. Не смей.

Матвей не отвечал. Его дыхание было едва слышным, а лицо — белым как снег.

— Я люблю тебя, — прошептала Раиса, и слова эти прозвучали странно, непривычно, словно она произносила их впервые. Может, так и было. — Только попробуй уйти без меня. Я найду тебя даже на том свете и надаю по морде.

Целительница бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не сказала. Её руки продолжали светиться, удерживая жизнь в телах раненых.

Через сорок минут они влетели в Астрахань. Журавлёв гнал машину по ночным улицам, игнорируя светофоры и знаки ограничения скорости.

До цели оставалось минут пять, когда целительница вдруг вскрикнула.

— Нет, нет, нет! — её руки вспыхнули ярче, зелёное свечение заметалось, как пламя на ветру. — Он уходит!

Лихачёва посмотрела вниз. Матвей больше не дышал. Его лицо, и без того бледное, приобрело восковой оттенок, а губы начали синеть.

— Матвей! — она схватила его за плечи, встряхнула. — Матвей, нет!

— Сердце остановилось, — выдохнула целительница, её голос срывался. — Я пытаюсь запустить, но мой дар слишком слаб, я не…

— Сева, гони! — заорал Молотов с переднего сиденья.

Внедорожник взревел, вылетая на встречную полосу. Раиса не видела дороги — она видела только лицо Матвея, неподвижное, мёртвое лицо человека, который ещё минуту назад был жив.

— Дыши, — прошептала она, склоняясь над ним. — Дыши, пожалуйста, дыши…

Целительница давила руками ему на грудь, вкладывая в нажатия остатки магии. Раз, два, три. Раз, два, три. Зелёное свечение мигало, слабело, почти гасло.

— Я его теряю, — всхлипнула женщина.

Лихачёва отстранила её и сама начала делать непрямой массаж сердца — жёстко, ритмично, как учили в гвардии. Рёбра Матвея хрустнули под её ладонями, но ей было плевать. Пусть потом срастутся, лишь бы сердце забилось снова.

Главная городская больница — массивное здание из кирпича с освещёнными окнами — появилась впереди.

— Давай, Крестовский, — сквозь зубы процедила она. — Ты выжил в прошлом Гоне. Ты убил Кощея. Ты не сдохнешь от каких-то паршивых жуков, слышишь меня⁈

«Бурлак» с визгом затормозил у приёмного покоя. Раиса продолжала качать, даже когда Игнат привёл санитаров и те попытались оттащить её.

— У него остановка сердца! — крикнул Журавлёв выбежавшим врачам.

Санитары выхватили носилки с Матвеем и Тимуром, унося внутрь. Кто-то на бегу запрыгнул на каталку, продолжая массаж. Кто-то кричал про дефибриллятор и целителя в реанимацию.

Раиса бежала следом, пока её не остановили закрытые двери операционной.

Следующие два часа слились в один нескончаемый кошмар ожидания. Лихачёва сидела в холле больницы вместе с Игнатом, Севастьяном и безымянной целительницей, глядя на закрытые двери операционной. Белые стены. Запах антисептика. Гул флуоресцентных ламп.

За дверями операционной хирург — немолодой мужчина с седыми висками и усталыми глазами — ассистировал магу-целителю, извлекая из тел раненых что-то чёрное и хрустящее.

— Что это, во имя всех святых? — прошептал хирург, вытаскивая пинцетом очередного мёртвого жука из мышечной ткани Крестовского.

Целитель — молодой маг в зелёном халате — побледнел.

— Насекомые. Они… они внутри него. Десятки.

— Сотни, — поправил хирург, бросая жука в металлический лоток. Лоток был уже наполовину полон. — Это сделали не Бездушные. И не бандиты.

Они переглянулись, и в глазах обоих читался одинаковый вопрос: во что они ввязались?

Но работу свою они продолжили. Час за часом, жук за жуком, рана за раной.

Раиса не знала, сколько времени прошло, когда двери операционной наконец открылись. Медсестра — полная женщина средних лет с добрым лицом — вышла в холл.

— Операция прошла успешно, — с сочувствием в голосе сказала она. — Обоих перевели в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное.

Раиса попыталась встать и обнаружила, что ноги не держат. Она сползла по стене на пол, чувствуя, как дрожат губы. Слёз не было — только волна облегчения, накатившая с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

Жив. Он жив.

Игнат положил ей руку на плечо. Журавлёв отвернулся, пряча лицо.

В этот момент двери приёмного покоя распахнулись с грохотом.

В холл вошёл отряд — десять человек в камуфляже без знаков различия, если не считать герба Астраханского княжества на плечах. Бронежилеты и укороченные автоматы, у троих — магические жезлы в набедренных кобурах. Двигались они с отточенной слаженностью элитного подразделения, веером рассыпаясь по холлу и перекрывая выходы.

Раиса почувствовала, как по спине пробежал холодок: это была явно не полиция.

Впереди шагал офицер с нашивками капитана и холодным, ничего не выражающим лицом.

— Именем князя Вадбольского, — произнёс он, — вы все арестованы.

Ярослава закончила рассказ, и я несколько секунд молча смотрел в окно на ночное небо. Четверо моих людей оказались арестованы, а двое других балансировали между жизнью и смертью в городской больнице.

— Вызови Коршунова, — сказал я, поворачиваясь к невесте.

Дверь кабинета распахнулась прежде, чем Ярослава успела потянуться к магофону. Родион ворвался внутрь — волосы растрёпаны, щетина гуще обычного, глаза красные от недосыпа.

— Прохор Игнатич, — выдохнул он, останавливаясь у порога, — мне только что доложили.

— Что известно?

Начальник разведки прошёл к столу, на ходу вытаскивая из-за пазухи сложенный лист бумаги.

— Арестованы четверо: Раиса Лихачёва, Севастьян Журавлёв, Игнат Молотов и некая целительница из числа освобождённых пленников, имени пока не знаю. Формальное обвинение ещё не выдвинуто, но полагаю, им вменят незаконное проникновение на территорию княжества с оружием, подозрение в причастности к нападению на собственность барона Огинского и убийства персонала Гильдии.

— Откуда они вообще узнали?

— Чую запах подгоревшей каши, — Коршунов мрачно покачал головой. — Хирурги в больнице извлекли из тел раненых мёртвых насекомых. Десятки жуков, князь.

Я нахмурился.

— Жуков?

— Так точно. Внутри тел. Мои люди уже связались с больницей — врачи в шоке, такого никогда не видели. Это явно не укусы Бездушных и не работа бандитов. Кто-то в княжеской канцелярии сложил два и два, а может, Гильдия сама задействовала связи, когда на «Оранжерее» сработала тревога.

Я мысленно отметил, что нужно запросить полный отчёт от Федота о том, что именно произошло во время штурма. Насекомые внутри тел — это звучало как работа энтоманта, а по данным разведки на объекте не должно было находиться мага с подобным редким даром.

— Что с Тимуром и Матвеем? — спросил я.

— Живы. Операции прошли успешно, оба в реанимации. Состояние тяжёлое, но врачи говорят — выкарабкаются. Князь Вадбольский, — продолжил Родион, — давно прикормлен Гильдией. Он не станет рисковать этими отношениями ради каких-то чужаков.

— Варианты?

— Дипломатический путь — долго и ненадёжно. Вадбольский будет тянуть время, пока Гильдия не решит, что делать с пленниками. Силовой — возможен, но это война с целым княжеством, а у нас и без того хватает врагов.

Коршунов замолчал, и я видел по его лицу, что он ещё не закончил.

— Есть третий вариант, — произнёс он медленнее. — У Вадбольского длинный хвост из грязных делишек. Контрабанда, пропажи людей, связи с наркоторговцами из-за Каспия. Если надавить в правильных местах…

— Займись этим. К завтрашнему вечеру жду первые выкладки.

— Так точно.

Коршунов кивнул и вышел, оставив нас с Ярославой наедине. Она подошла ко мне, положила руку на плечо.

— Ты их вернёшь, — сказала она.

Не вопрос — утверждение.

— Верну, — согласился я. — И мне плевать, что об этом думает местный князёк.

Грузовик въехал в ворота Угрюма около девяти часов вечера. Я ждал вместе с Добромысловым, которого оповестил ещё ночью. Купец выглядел скверно. Седые бакенбарды топорщились в разные стороны, дорогой сюртук был застёгнут криво, а руки, сжимавшие трость, заметно дрожали. Он не спал всю ночь — я видел это по воспалённым глазам и землистому цвету кожи.

Перед отправкой группы я предупредил его: Ульяна провела в плену пятнадцать лет. Она может не узнать отца. Может не хотеть уходить — я встречал такое, когда разум жертвы находил извращённое утешение в привычном кошмаре. Может быть сломлена настолько, что от прежней девушки осталась лишь оболочка. Добромыслов должен был быть готов к любому исходу.

Он кивал тогда, соглашался, благодарил за честность. Но сейчас, когда грузовик остановился и задний борт с лязгом опустился, купец подался вперёд, впиваясь взглядом в темноту кузова.

Первым спрыгнул Федот. Командир выглядел измотанным — грязная форма, запёкшаяся кровь на рукаве, тёмные круги под глазами. Он подошёл ко мне и вытянулся, готовый к разносу.

— Князь, — произнёс он глухо, — вина за арест наших людей лежит на мне. Я санкционировал отправку той группы в Астрахань.

— Ты сделал то, что должен был сделать, — ответил я ровно. — Это решение спасло жизни Тимуру и Матвею. Я не собираюсь наказывать человека за то, что он выбрал жизни товарищей вместо удобной осторожности.

Федот моргнул, явно не ожидавший такой реакции.

— Но ребята…

— Я верну их. Всех до единого.

Из кузова начали выбираться освобождённые пленники, которых Гильдия годами держала в клетках, выкачивая из них магию для своих Реликтов.

Добромыслов стоял неподвижно, как каменное изваяние, вглядываясь в каждое лицо.

А потом из кузова показалась худая женщина лет тридцати пяти. Боец помог ей спуститься, придерживая за локоть. Спутанные волосы, движения осторожные, как у человека, привыкшего к побоям и крикам. Но глаза — серо-голубые, яркие, живые — эти глаза не были глазами сломленного человека.

— Ульяша… — выдохнул Добромыслов.

Женщина замерла, услышав голос. Встретилась с ним глазами.

Они смотрели друг на друга через несколько метров городской улицы. Пятнадцать лет — огромная пропасть. Роман Ильич изменился: поседел полностью, погрузнел, согнулся под тяжестью возраста и горя. Из бедного купца третьей гильдии превратился в состоятельного торговца, но потерял что-то неуловимое в процессе — лёгкость, возможно, или надежду. Ульяна изменилась ещё сильнее: из девятнадцатилетней девушки превратилась во взрослую женщину, которую годы плена вытесали резко и безжалостно.

Но они узнали друг друга. Сразу, без колебаний.

— Папочка… — голос Ульяны сломался на втором слоге.

Добромыслов бросился к ней, роняя трость. Обхватил руками, прижал к себе — крепко, отчаянно, как человек, который боится, что всё это исчезнет, стоит только разжать объятия.

— Доченька, — прошептал он, уткнувшись лицом в её спутанные волосы. — Доченька моя.

Ульяна плакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали под руками отца. Столько лет она держалась одной мыслью — что где-то там, за стенами её тюрьмы, отец ищет её. Не сдаётся, не забывает, не смиряется с потерей. И он искал. Все эти годы — искал.

Я стоял в стороне, наблюдая за их воссоединением. Луна висела над крышами Угрюма, и я думал о своей дочери. Об Астрид, которую оставил одну в девятнадцать лет — с телом убитого отца и дяди, с мечом в руках и врагами у порога. Она справилась. Стала императрицей, удержала страну от распада, правила мудро и долго. Но я не был рядом. Не видел, как она взрослеет, как седеет, как уходит. Я мог лишь читать её дневник веками позже, стоя в руинах дворца, который когда-то построил для неё.

Сегодня я помог вернуть чужую дочь чужому отцу. Это не заполнит пустоту в груди и ничего не изменит для меня, но для них — изменит всё.

Добромыслов наконец отстранился от Ульяны, хотя продолжал держать её за руки, словно боясь отпустить. Повернулся ко мне. Глаза на мокром месте, но голос неожиданно твёрдый:

— Я в вечном долгу перед вами, Прохор Игнатьевич. Всё, что имею — деньги, связи, сама жизнь — в вашем распоряжении. Всегда.

Я покачал головой.

— Бросьте, Роман Ильич, вы мне ничего не должны. Гильдия украла вашу дочь, я её вернул. Это не одолжение и не услуга, за которую нужно платить. Я дал слово — я его сдержал. Забирайте дочь домой. Дайте ей отдохнуть. Остальное — не ваша забота.

Добромыслов смотрел на меня долго, словно пытаясь понять что-то важное. Потом молча поклонился — глубоко, по-старинному, как кланялись когда-то вассалы своим сюзеренам.

Я не стал его останавливать.