Император Пограничья 17

Глава 2

Стеклянные двери штаб-квартиры Гильдии выглядели солидно — толстое закалённое стекло в массивной стальной раме, способной выдержать удар тарана. Я почувствовал металл: болты крепления, петли, запорный механизм. Всё это было частью единой системы, и эта система сейчас принадлежала мне.

Я потянул силу из глубины своего естества и резко выбросил руку вперёд. Металл взвыл, словно раненый зверь. Петли вырвались из бетона вместе с кусками камня, рама согнулась пополам, а створки с грохотом влетели внутрь холла, снося на своём пути стойку охраны.

Один из охранников отлетел к дальней стене, не успев даже вскрикнуть. Второй попытался вскинуть автомат, но Ярослава уже была внутри — её Вихревой клинок рассёк воздух, и боец рухнул с разрубленным оружием и глубоким порезом на предплечье. Третий охранник метнулся к панели сигнализации, однако Сигурд оказался быстрее: швед швырнул небольшой метательный топорик, пригвоздивший кисть охранника к стене. Четвёртый попытался сбежать через служебную дверь, но Василиса вскинула руку, и каменная плитка пола вздыбилась, сбивая его с ног.

Четыре секунды. Четыре охранника. Обычные люди, не усиленные Реликтами — просто фасадная охрана для отвода глаз. Гильдия, очевидно, не ожидала, что кто-то решится на лобовую атаку посреди бела дня.

Радоваться лёгкой победе оказалось преждевременно. Служебная дверь справа распахнулась, и оттуда хлынул поток вооружённых людей в штурмовых комплектах: бронежилеты, шлемы, автоматы. За ними — четверо в такой же униформе, но с жезлами в руках, выдающим боевых магов.

Эхо камня не обнаружило их присутствия за этой стеной. И единственное объяснение, пришедшее мне в моменте, заключалось в том, что комната, где они сидели в засаде, была экранирована тонкой паутиной из вмурованного в камень аркалия. Чертовски дорогое удовольствие, но эффективное. Гильдия заранее подготовилась к возможному штурму.

— Вперёд! — рявкнул я, махнув рукой своим бойцам, когда пули застучали по моему барьеру.

Федот Бабурин уже вёл своих людей в атаку — они сопровождали нас от самого входа и теперь развернулись в боевой порядок, прикрывая фланги. С противоположной стороны холла, через чёрный ход, ударила вторая волна — Северные Волки во главе с криомантом Марковым. Синхронная атака с двух направлений, как и было запланировано.

Холл превратился в арену боя.

Первый маг противника — невысокий мужчина с бритой головой — вытянул руки, и между его ладонями затрещали электрические разряды. Молния устремилась ко мне, но Ярослава перехватила заклинание воздушным щитом, рассеивая энергию по спирали уплотнённого воздуха. Ответный удар её Вихревого клинка заставил электроманта отшатнуться, зажимая рассечённое до самого позвоночника горло.

Полина заняла позицию у колонны и развернула полупрозрачный водяной барьер, о который разбились автоматные очереди охранников. Капли превращались в тысячи ледяных игл под воздействием криомантии Маркова и летели обратно в стрелков, заставляя их укрываться за перевёрнутой мебелью.

Тимур работал справа от неё, использовав свой второй дар аэромантии вместо пиромантии. Он создавал локальные воздушные вихри, которые швыряли противников в стены с такой силой, что те теряли сознание от удара. Один из охранников попытался обойти гидромантку с фланга, но Черкасский послал в него уплотнённый кулак воздуха, отбросивший бойца на добрый десяток метров, заставив проскользить по облицованному плиткой полу с неприятным пронзительным звуком.

Я двинулся вперёд, не обращая внимания на пули, которые застывали вокруг меня свинцовым коконом. Взмах, и Фимбулвинтер послал вперёд волну холода, оставляя за собой шлейф инея, образующегося на полу, стенах и потолке. Каждый взмах превращал врагов в оседающие ледяные статуи. Бой длился не больше двух минут. Когда последний защитник рухнул, в холле воцарилась относительная тишина.

— Выживших — лицом в пол, — приказал я. — Связать и оставить под охраной. Остальные за мной

Бойцы принялись выполнять приказ, связывая выживших охранников.

— Выдвигаемся наверх, — скомандовал я. — Все вместе. На каждом этаже оставляем группу для контроля.

Мы двинулись к лестнице единой колонной: впереди я с Ярославой, Василисой и Сигурдом, за нами — гвардейцы Федота и Северные Волки Маркова. На втором этаже четверо бойцов нырнули в коридор, на третьем — ещё четверо. Методичная зачистка, как при штурме крепости.

На пятом этаже по всему зданию взвыла пожарная сигнализация — резкий, пронзительный звук, от которого закладывало уши. Кто-то из наших активировал систему по плану.

И тут же лестничные пролёты наполнились людьми. Офисные работники в деловых костюмах, секретарши на высоких каблуках, курьеры с папками — все они хлынули вниз, толкаясь и перекрикивая друг друга. Паника гражданских, типичная и предсказуемая.

Поначалу нам удавалось опережать этот человеческий поток — люди выбегали на лестницу уже у нас за спиной, с тех этажей, которые мы миновали. Шестой, седьмой — мы поднимались быстрее, чем они появлялись.

На восьмом этаже всё изменилось.

Ближайшие двери распахнулись — я не почувствовал присутствия врагов. Снова экранированные аркалием помещения, снова заготовленный Гильдией резерв.

Первое, что вылетело из дверных проёмов, — гранаты. Три металлических цилиндра, вращаясь, полетели к нашей группе.

Я вскинул руку, перехватывая контроль над смертоносным металлом. Гранаты замерли в воздухе, развернулись и устремились обратно, откуда их бросили. Тройной взрыв сотряс этаж, выбивая стёкла и поднимая облако пыли.

Из дыма ударили автоматные очереди. Я почувствовал каждую пулю — десятки кусочков металла, летящих к нам со смертоносной скоростью. Мимолётным усилием я создал перед группой невидимую стену, замедляя и отклоняя снаряды. Часть пуль упала к моим ногам, звеня о плитку, часть ушла в стены и потолок.

— Вперёд! — крикнул я. — Пока я держу!

Но враги оказались умнее, чем я ожидал. Автоматный огонь прекратился так же внезапно, как начался, и из кабинетов хлынули бойцы — не с огнестрелом, а с керамическими ножами и композитными дубинками. Они поняли, что наткнулись на металломанта, и оказались готовы.

В коридор хлынули бойцы — не просто охранники, а элитный отряд. Их движения были слишком быстрыми, слишком точными для обычных людей. Усиленные Реликтами, понял я по характерной вязкости их ауры. У некоторых на запястьях поблёскивали артефактные браслеты защиты.

Они ударили, не давая нам закрепиться на лестничной площадке, и бой выплеснулся в офисные помещения восьмого этажа.

Первый враг атаковал Сигурда с двух сторон: удар керамическим клинком в корпус и одновременный выпад вторым в горло. Швед принял оба удара на призрачный каркас медведя — лезвия скользнули по полупрозрачной шкуре — и ответил размашистым ударом секиры. Лезвие рассекло противника от плеча до рёбер.

Но боец Гильдии даже не дрогнул. Его глаза остались пустыми, равнодушными к чудовищной ране. Кровь хлестала из рассечённой груди, однако он продолжил атаку с прежней скоростью.

— Они усиленные! — крикнул я. — Бейте наверняка!

Мне пришлось повозиться с двумя противниками сразу. Я собрался вырвать автоматы из рук бойцов в дальнем конце коридора, но те уже отбросили бесполезное оружие. Эти двое атаковали меня керамическими клинками — материал, над которым я не имел власти. Оба двигались со скоростью, близкой к моей собственной под Воздушным шагом, а их артефактные браслеты частично гасили холод Фимбулвинтера.

Первый атаковал серией молниеносных выпадов — я блокировал, уклонялся, парировал. Многолетний опыт чувствовался в каждом движении: отточенная экономность, никаких лишних жестов. Эти люди убивали профессионально, и единственное, что давало мне преимущество, — Ледяное серебро моего клинка.

Я контратаковал, и Фимбулвинтер прошёл сквозь бронежилет как сквозь масло, пронзая грудь насквозь. Ледяное серебро мгновенно заморозило сердце. Боец захрипел, но его рука с ножом всё ещё двигалась — он пытался ударить меня в горло даже умирая. Я успел отклониться.

Второй противник воспользовался этой секундой. Его керамический клинок вонзился мне в грудь, но панцирь из Костедрева, спрятанный под одеждой, выдержал удар, заставив лезвие распороть рубашку и бессильно чиркнуть по белой поверхности с едва заметным красноватым узором. Я выдернул Фимбулвинтер из груди первого врага и отбив новую атаку второго, развалил его на две части.

Ярослава сражалась сразу с тремя противниками. Её эспадрон, окутанный Вихревым клинком, рассекал плоть и кость, но враги не падали. Один из них, с отрубленной рукой, продолжал атаковать — его лицо оставалось спокойным, словно потеря конечности была мелкой помехой.

— Твари! — прорычала Засекина. Следующий удар снёс бойцу голову — единственный способ остановить этих автоматонов.

Василиса прижалась к стене, защищаясь от двух нападающих. Она подняла руку, и часть потолка обрушилась на одного из них. Но даже под центнером бетона враг продолжал шевелиться. Второй метнулся к геомантке с ножом.

Сигурд перехватил его на полпути. Секира раскроила противнику череп, но в последний миг боец успел ударить — керамическое лезвие всё же пробило магический покров и рассекло Сигурду предплечье.

Северянин зарычал, но не отступил. Перехватив секиру в здоровую руку, он встал перед Василисой, прикрывая её от последнего врага.

Я добил своего противника ударом в основание черепа и огляделся. Восемь тел лежали в коридоре, и ни одно из них не сдалось без боя. Даже со смертельными ранами они продолжали атаковать до последнего вздоха. Такую слепую верность не купишь золотом. Её либо воспитывают годами, либо вырезают в головах магией.

— Сигурд! — Василиса бросилась к шведу, кровь стекала с руки на его бок, пропитывая штанину.

— Царапина, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, хотя рана явно была глубокой. — Мышца цела, перевяжем по дороге, — отмахнулся он от обеспокоенного взгляда Голицыной. — Сначала закончим дело.

Княжна быстро перевязала его куском ткани, оторванным от рубашки одного из мёртвых охранников. Импровизированный жгут остановил кровотечение, но швед заметно побледнел.

Я закрыл глаза и сосредоточился. На десятом этаже находилось несколько мощных магических сигнатур — минимум трое сильных магов, судя по плотности ауры.

— Руководство на месте, — сообщил я, открывая глаза.

Ярослава позволила себе хищную улыбку, вытирая кровь с клинка:

— Они не успели эвакуироваться. Мы застали их врасплох.

— Всё так, — я качнул головой, — но теперь они знают, что мы здесь.

Десятый этаж встретил нас тишиной, нарушаемой только приглушённым гудением кондиционеров. Здесь всё выглядело иначе, чем на нижних этажах: дорогой паркет вместо плитки, картины в позолоченных рамах на стенах, приглушённое освещение дизайнерских светильников. Приёмная руководства — просторная, с кожаными диванами и журнальным столиком из чёрного мрамора.

Секретарша — молодая женщина с идеальной укладкой — сидела под своим столом, обхватив колени руками и тихо подвывая от страха. При виде нас она забилась ещё глубже, закрывая голову руками.

Проигнорировав её, я зашагал к двустворчатой двери в конце коридора. Именно там находилось три, нет, четыре источника силы разной интенсивности. Один из них был чем-то особенным. Аура такой плотности, что воздух вокруг неё словно вибрировал от сдерживаемой мощи.

Я шагнул к двери и толкнул её магией. Створки распахнулись с грохотом, врезавшись в стены.

Комната совещаний была просторной и роскошной: длинный овальный гранитный стол, высокие кресла с кожаной обивкой, панорамные окна с видом на Москву, тяжёлые бархатные шторы насыщенного изумрудного цвета.

За столом, во главе, сидел седовласый мужчина лет шестидесяти — худой, жилистый, с длинным узким лицом и крючковатым носом. Седые волосы, падающие до плеч, зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные глаза под густыми бровями. Тонкие бесцветные губы. Острый подбородок. На левой руке три перстня, на правой — два. Все в массивных золотых оправах. Он сидел прямо, руки сложены перед собой на столе. Смотрел на меня с улыбкой, которая не затрагивала глаз — холодной, оценивающей, змеиной.

Виссарион Соколовский. Согласно донесениям Коршунова, именно этот человек руководил Гильдией Целителей, хотя генеральным директором холдинга «Гиппократ», которому принадлежало здание, числился совсем другой человек — подставная фигура для отвода глаз. Соколовский тщательно избегал публичности, прятался от любого внимания, и агенту Родиона лишь чудом удалось добыть его имя и описание внешности. Впрочем, никто не знал, настоящее это имя или очередная личина.

В дальнем конце помещения сгрудилось ещё трое. Худощавый мужчина с козлиной бородкой нервно теребил пуговицу пиджака. Рядом с ним молодой человек в круглых очках лихорадочно запихивал мятые бумаги в портфель, его руки заметно дрожали. Женщина средних лет, которая явно пыталась молодиться при помощи косметики и роскошного, но строгого платья с высоким воротником, застыла у окна в шоке, прижав ладонь к груди.

Скуратова-Бельского среди них не было. Жаль. Я бы с удовольствием познакомился с человеком, который угрожал мне по магофону. То, что не так давно я беседовал именно с ним, не вызывало у меня сомнений.

— Князь Платонов, — произнёс Соколовский, откидываясь на спинку кресла. Его голос был мягким, почти бархатным. — Признаться, не ожидал вас так скоро. И так… прямолинейно.

Он произнёс последнее слово с лёгкой иронией, словно комментировал неуклюжий ход в шахматной партии.

— Это произвол! — взвизгнул худощавый с козлиной бородкой, делая шаг вперёд. — Вы понимаете, что натворили? Вооружённое нападение на офис легальной медицинской организации! Мы подадим в суд!

— На каторгу поедете! — поддержал его молодой человек в очках, на мгновение оторвавшись от своего портфеля. — За это полагается пожизненное заключение!

Женщина у окна наконец обрела голос:

— Мой брат — князь Долгоруков! Он не оставит это так! Вы подписали себе смертный приговор, Платонов!

Я проигнорировал их лай. Мой взгляд был прикован к Соколовскому, который наблюдал за происходящим с видом человека, смотрящего забавное представление. Он не испугался. Даже не напрягся. Это настораживало.

— Где дети? — спросил я.

Соколовский чуть склонил голову набок, и его змеиная улыбка стала ещё шире.

— Какие дети? — он развёл руками в жесте наигранного недоумения. — Мы медицинская организация. Занимаемся исследованиями в области целительства, производством лекарств, благотворительностью. Боюсь, вы что-то путаете, князь.

Я вытянул руку в сторону дверного проёма. Металл рамы загудел, повинуясь моей воле, и створки захлопнулись с оглушительным лязгом. Петли скрутились, намертво запечатывая выход. То же самое я проделал с окнами — стальные рамы согнулись, вдавливаясь в бетон.

Худощавый с бородкой побледнел. Молодой в очках выронил портфель, бумаги рассыпались по полу. Женщина отшатнулась от окна, её напускная храбрость испарилась.

— Вы не можете нас здесь держать! — голос худощавого дал петуха. — Это незаконное лишение свободы! Нас будут искать!

— Пусть ищут, — ответил я равнодушно. — Мне нужны ответы. Где дети, которых вы вывезли из московского приюта?

— Мы ничего не знаем ни о каких детях! — женщина прижала руки к груди. — Это какое-то чудовищное недоразумение!

Соколовский поднял ладонь, и его подельники замолчали, словно им выключили звук.

— Оставьте, Маргарита Павловна, — произнёс он устало. — Князь Платонов не из тех, кого можно запугать судебными исками.

Он встал из кресла — неторопливо, с достоинством человека, привыкшего командовать.

— Полагаю, вы здесь из-за звонка моего коллеги? Признаю, метод грубоватый. Но вы не оставили нам выбора.

— Выбора? — я усмехнулся. — Вы похищаете детей, угрожаете убивать их по три в день, и говорите о выборе?

— Мы всего лишь требуем вернуть то, что принадлежит нам, — Соколовский пожал плечами. — Документы Горчакова. И, разумеется, Дениса.

Молодой человек в очках вздрогнул при упоминании этого имени. Тот самый Семён Неклюдов, понял я, брат того недоумка с мешком на голове.

— Горчаков предпочёл смерть возвращению в ваш гадючник, — сказал я. — Это о многом говорит.

— Это говорит лишь о том, что он знал цену предательства, — Соколовский отмахнулся. — Но документы у вас, и Денис тоже. Верните их — и дети вернутся в приют целыми и невредимыми.

— Как только сработала сигнализация, вы могли сбежать, — сказал я, резко сменив тему. — Почему остались?

Соколовский улыбнулся — на этот раз почти искренне.

— Потому что вы — не обычная проблема, которую можно решить чужими руками. Вы — угроза, которую нужно оценить лично. Понять. И, если потребуется, устранить.

— Самоуверенность.

— Реализм, — поправил он мягко. — Я возглавляю Гильдию полвека. Пережил четыре покушения и три Гона, видел десяток дворцовых переворотов, гражданских войн и смут. Поверьте, я научился отличать реальные угрозы от мнимых.

Давление его ауры усилилось. Я ощутил, как она пытается продавить мою защиту, заставить тело подчиниться древним инстинктам — бежать, сдаться, признать превосходство хищника. Тысячу лет назад я научился игнорировать подобное давление. Не поддался и сейчас.

— И к какой категории вы относите меня? — спросил я.

Соколовский склонил голову набок, разглядывая меня с тем же выражением, с каким учёный изучает редкий экземпляр.

— К опасной, — признал он, — но не непреодолимой. Вы сильны, князь, этого не отнять. Но вы молоды, импульсивны, идеалистичны. — Последнее слово он произнёс с лёгким оттенком снисхождения, будто говорил о срамной болезни. — Вы врываетесь в моё здание, размахивая мечом, требуя «вернуть детей». Благородно. Романтично даже. И совершенно бессмысленно.

— Бессмысленно? — я чуть приподнял бровь. — Я стою в вашем кабинете, ваша выпотрошенная охрана лежит этажами ниже, а трое ваших людей жмутся к стене, загнанные в угол крысы. Результаты говорят сами за себя.

— Вы видите лишь верхушку айсберга, — Соколовский вздохнул, словно объяснял очевидное непонятливому ученику. — Маленький кусочек картины и делаете выводы обо всём полотне. Это… печально.

Он отошёл к окну и посмотрел на город внизу. Его силуэт на фоне панорамы Москвы казался почти величественным.

— Скажите, князь, вы когда-нибудь задумывались, почему Гильдия существует уже полвека? Почему нас не уничтожили? Почему те же князья, что публично проклинают нас, тайно финансируют наши исследования?

— Потому что вы умеете прятаться. Подкупать. Шантажировать.

— Это инструменты, — кивнул он, — но не причина. Мы умеем лечить то, что не лечит больше никто. Последствия магического истощения и передозировки Эссенцией. Отравления некротической энергией. Последствия контакта с опасными Чернотравами. Когда любимая дочь князя умирает от проклятого артефакта, а придворные лекари разводят руками — к кому он обращается?.. К тому же мы создаём то, чего не создаст больше никто. Эликсиры, усиливающие магов. Новые методы лечения полученных от магии ран. Способы продлить жизнь умирающим от неизлечимых болезней. Когда наследник княжества лежит на смертном одре, а все молитвы бессильны — к кому обращаются?..

Соколовский выдержал паузу и повернулся ко мне, и в его глазах больше не было иронии. Только холодная убеждённость фанатика.

— Но это не главное… Настоящая причина глубже. Вы сражались с Бездушными, князь. Видели, на что они способны. Видели Жнецов, этих порождений ночного кошмара. А теперь представьте: следующий Гон будет сильнее. И следующий за ним — ещё сильнее. Каждые двадцать лет волна становится мощнее. Каждые двадцать лет мы теряем всё больше земель, всё больше людей, а правители игнорируют эту смертельную угрозу, поскольку она позволяет добывать Эссенцию и Реликты.

Он сделал шаг ко мне.

— Через сто лет — возможно, раньше — Содружество падёт. Мы проигрываем войну на истощение. Медленно, неуклонно, неизбежно.

— И вы, конечно, знаете, как это предотвратить, — в моём голосе прозвучал сарказм.

— Да, — ответил он просто, — знаю.

Никакой рисовки. Никакого пафоса. Просто констатация факта.

— Для победы над Бездушными нужны три вещи, — Соколовский загнул палец. — Армия. Не ополчение из крестьян с вилами и не разрозненные дружины князей. Настоящая армия — десятки тысяч бойцов, усиленных Реликтами, способных сражаться с Жнецами на равных.

Второй палец.

— Деньги. Колоссальные средства на исследования, производство зелий и артефактов, содержание этой армии. Больше, чем может собрать любое отдельное княжество.

Третий палец.

— Политическая воля. Содружество должно действовать как единый организм, а не как свора грызущихся псов. Для этого нужны рычаги давления. Много рычагов.

Он опустил руку.

— Гильдия работает над всеми тремя направлениями. Наши исследования создали технологию усиления человеческого тела Реликтами. Наши финансовые операции приносят миллионы рублей ежегодно. Наш компромат позволяет влиять на политику десятка княжеств.

— Ваши «исследования», — я процедил это слово сквозь зубы, — убили сотни невинных людей. Бродяг, должников, сирот. Вы превращали их в подопытных животных.

— Да, — глава Гильдии Целителей не отвёл взгляда, — и каждая смерть — на моей совести. Я не отрицаю этого.

Он сказал это так спокойно, что я, не выдержав, удивлённо вскинул бровь.

— Вы… признаёте?

— Конечно. Я не чудовище, князь. Не упиваюсь страданиями невинных. Каждый погибший подопытный — это человек, чья жизнь оборвалась раньше срока.

В его голосе не было фальши. Он действительно верил в то, что говорил.

— Но я также помню, — продолжил собеседник, — скольких людей погубил последний Гон. Восемнадцать тысяч по всему Содружеству. Три города, стёртых с лица земли. И это был слабый Гон, князь. Слабый.

Он шагнул ближе, и давление его ауры усилилось.

— Когда придёт настоящая волна, счёт пойдёт на сотни тысяч. На миллионы. Вы готовы взять на себя ответственность за эти смерти? Потому что именно это произойдёт, если мы не подготовимся. Если благородные идеалисты вроде вас разрушат всё, что мы построили, во имя абстрактной «справедливости».

— Справедливость не абстрактна, — возразил я. — Дети, которых вы похитили, вполне конкретны. Люди, которых вы замучили в своих лабораториях, были живыми.

— И они умерли, чтобы миллионы других могли жить. Это не оправдание — это арифметика. Холодная, безжалостная арифметика войны.

— Арифметика? — я почувствовал, как внутри закипает гнев. — Вы подкладывали детей под извращенцев, чтобы получить компромат. Какая, к чёрту, арифметика это оправдывает?

— Политическая, — ответил Соколовский без тени смущения. — Компромат на влиятельных людей давал нам рычаги влияния. Рычаги, которые мы использовали, чтобы продвигать нужные нам законы об усилении армии, о финансировании пограничных укреплений, об объединении сил против Бездушных. Каждый извращенец на нашем крючке — это голос в Боярской думе, который можно направить в нужную сторону.

Он позволил себе холодную усмешку.

— Знаете, что бывает, когда наши рычаги не срабатывают? Сабуров и Веретинский. Два упрямых недоумка, которые творили что, им заблагорассудится. Результат вы видели сами — развалившаяся армия, разграбленная казна, княжество на грани коллапса. Вот цена «независимости» от нашего контроля.

— Ценой детских жизней.

— Ценой нескольких сотен пострадавших, — поправил он, — ради спасения миллионов. Да, князь. Именно так. И если вы считаете, что я должен испытывать угрызения совести, то вы ошибаетесь. Я их не испытываю, и делаю то, что необходимо.

Собеседник смотрел на меня с чем-то похожим на сочувствие.

— Вы молоды, — повторил он. — У вас ещё есть роскошь верить в простые ответы. Добро и зло. Чёрное и белое. Но мир устроен сложнее. Иногда, чтобы спасти человечество, приходится совершать поступки, от которых хочется вымыть руки.

— Нет.

Одно слово. Твёрдое, как камень.

— Нет? — Соколовский приподнял бровь.

— Цель не оправдывает средства, — я сделал шаг вперёд, и Фимбулвинтер, на рукоять которого я положил ладонь, засиял холодным светом даже сквозь ножны. — Это ложь, которую рассказывают себе трусы и подлецы, чтобы спать по ночам. Я прожил достаточно долго, чтобы видеть, к чему приводит такая философия. Каждый тиран в истории оправдывал свои преступления «благом народа». Каждый палач верил, что его жертвы умирают ради высшей цели.

— Вы сравниваете меня с тиранами? — в голосе Соколовского прозвучала нотка удивления.

— Спаситель человечества, — хмыкнул я зло. — Знакомая песня. За века этот мир слышал её от десятков правителей. Все они точно знали, как спасти мир, и все были готовы утопить его в крови ради своего видения. Угадайте, сколько из них преуспело?

— Красивые слова, — произнёс он тихо, — но они не остановят Гон. Слова не убьют Жнеца. Слова не спасут ваше драгоценное Содружество, когда волна Бездушных захлестнёт его.

— Мои методы спасут. Без пыток. Без похищений. Без детей на алтаре вашей «благой цели».

— Ваши методы? — собеседник рассмеялся, и в этом смехе не было веселья. — Вы правите полтора года, князь. Полтора года! Я строил Гильдию полвека. И вы смеете утверждать, что знаете лучший путь?

— Пятьдесят лет, — повторил я задумчиво. — За пятьдесят лет вы создали организацию, которая пытает и убивает невинных, торгует детьми и шантажирует политиков. И при этом Бездушные всё ещё здесь. Гоны всё ещё приходят. Содружество всё ещё разобщено. Где результаты вашего великого плана? Где армия, которая уничтожит Бездушных? Где объединённое человечество?

Я сделал шаг вперёд.

— Я скажу вам, где. Нигде. Потому что ваш путь — тупик. Ваши агенты бегут к врагам при первой возможности — Горчаков предпочёл умереть, лишь бы не попасть к вам в руки. Ваши союзники среди князей разбегаются, едва запахло жареным. Вы контролируете горстку извращенцев и трусов, которые продадут вас за копейку, если им пообещают безопасность. Вы строите на гнилом фундаменте и удивляетесь, почему здание не стоит. Люди, которых вы сломали страхом и шантажом, предадут вас при первой возможности. Солдаты, созданные пытками, не будут сражаться за человечество — они будут сражаться за того, кто держит их на цепи. А когда цепь порвётся…

Улыбка сползла с лица Верховного целителя. Впервые за весь разговор я увидел в его глазах что-то кроме снисходительного превосходства. Уязвлённое самолюбие.

Я позволил себе холодную усмешку и обвёл взглядом троицу у стены — бледных, трясущихся, готовых бежать при первой возможности.

— Вот она, ваша великая армия спасителей человечества. Посмотрите на них. Бородатая крыса, очкарик, готовый обмочиться от страха, и старая карга, прячущаяся за юбкой брата-князя. Это — результат пятидесяти лет вашего гения?

Я рассмеялся — коротко, презрительно.

— Я за полтора года сделал больше. Объединил солидный кусок Пограничья в своём регионе. Создал армию, которая дерётся за меня не из страха, а потому что верит, и достигает побед — Гаврилов Посад тому свидетель. Разгромил ваши лаборатории, ваши приюты, вашу сеть — и вы не смогли меня остановить. Вы, с вашими пятью десятками лет опыта и легионами шантажируемых марионеток.

Я шагнул ближе, и мой голос стал тихим, как шелест стали, покидающей ножны.

— Знаете, что я вижу перед собой, Соколовский? Не великого стратега. Не спасителя человечества. Я вижу жалкого старика, который полвека тешил своё самолюбие, играя в кукловода, и убедил себя, что это имеет какой-то смысл. Психопата, который нашёл способ мучить людей, не пачкая собственных рук, и придумал красивое оправдание, чтобы спать по ночам. Таких, как вы, нужно вешать на придорожных столбах — без суда, без речей, без запоминающейся последней фразы. Просто верёвка, дерево, пень и вороньё. Вот всё, чего вы стоите.

Худощавый с бородкой и Неклюдов переглядывались с нарастающим ужасом.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как перед грозой. Воздух между нами словно искрил от взаимной ненависти.

— Что ж, — Соколовский медленно расстегнул пиджак и отбросил его в сторону. Под ним обнаружилась простая белая рубашка, чьи рукава он немедленно закатал и достал магический жезл из кобуры на бедре. — Полагаю, диспут окончен.

Аура Архимагистра вспыхнула в полную силу. Давление обрушилось на меня, как удар молота. Воздух загустел настолько, что каждый вдох давался с трудом.

— Докажите, — произнёс собеседник, и в его голосе больше не было мягкости. — Докажите, что ваш путь лучше. А если проиграете — что ж, одним наивным идеалистом станет меньше.

На периферии зрения я заметил движение. Худощавый мужчина с бородкой за одну секунду снёс стену, открывая проход в соседнее помещение, и все трое бросились прочь, расталкивая друг друга.

— Василиса! Сигурд! — крикнул я.

Геомантка и шведский принц метнулись за беглецами. Ярослава вопросительно взглянула на меня, и я кивнул. Она исчезла в проломе следом за остальными, оставляя меня наедине с Соколовским.

Верховный целитель даже не повернул головы вслед своим сбежавшим людям. Его взгляд был прикован ко мне — внимательный, оценивающий, почти голодный.

— Ваш ход, князь, — он сделал шаг вперёд. — Покажите, что умеете.

В его голосе звучал неподдельный интерес. Не страх, не гнев — любопытство учёного, изучающего редкий экземпляр.

— Мне действительно интересно, — добавил он, разминая пальцы.

Я атаковал без предупреждения.

Фимбулвинтер покинул ножны одним слитным движением. Воздух вокруг меня сгустился, температура в комнате упала на десяток градусов. Волна арктического холода сорвалась с клинка и устремилась к Соколовскому — смертоносный поток, способный проморозить человека до костей за долю секунды. Обычный маг поставил бы щит или попытался уклониться.

Противник не сделал ни того, ни другого. Он просто принял удар.

Его кожа побелела от обморожения и покрылась коркой инея толщиной в палец. По лицу побежала сеть трещин, словно на поверхности замёрзшего озера. Брови и ресницы превратились в ледяные иглы, губы посинели и покрылись кристаллами изморози. Пар от дыхания застыл прямо в воздухе белым облачком. Одежда на груди заиндевела, ткань стала хрупкой, как стекло. Обычный человек или средний маг умер бы мгновенно. Соколовский замер, скованный холодом, который мог бы заморозить кровь в жилах.

А потом… цвет начал возвращаться. Иней осыпался с его лица невесомой пылью. Кожа порозовела, обретая здоровый оттенок. Соколовский улыбнулся — спокойно, почти ласково — и встряхнулся всем телом, словно после лёгкого озноба.

— Интересно, — произнёс он с неподдельным любопытством. — Могучий артефакт и весьма древний. Ледяное серебро, если не ошибаюсь? Впечатляет. Но недостаточно.