Хейтер из рода Стужевых, том 5

Глава 8

Дверь медпункта при арене глухо захлопнулась за Виктором Хомутовым. Коридор встретил его гробовой тишиной, нарушаемой лишь прерывистым, тяжёлым хрипом. Вся правая рука — от плеча до кончиков пальцев — пылала фантомной болью, отголоском последних ударов меча Стужева. Лекари успели заглушить самые явные признаки истощения, но от дальнейшей помощи он отказался. На обуви ещё лежала пыль арены.

В коридоре его ждали. Ближний круг — трое баронов, его друзья. Их лица были бледны и напряжены. Они готовились что-то сказать — соболезновать, оправдываться, спрашивать, — но раньше них вперёд бросилась Мария, считавшая себя его невестой. Она подлетела к нему, её глаза сияли не слезами, а лихорадочным, почти истеричным блеском преданности.

— Виктор! Дорогой! Ты… Всё в порядке? Это ничего, это неважно, ты… — она тянулась руками, чтобы обнять, прикоснуться, доказать. — Это лишь мелкая неудача, я с тобой.

Её порыв стал последней каплей. В ушах снова зазвучали слова Алексея: «Если ещё раз увижу тебя рядом со своей сестрой, ты так просто не отделаешься». Они жгли гордыню, впиваясь в самое сердце. Он не хотел выглядеть так, словно подчиняется угрозам Стужева, но внутренняя злоба — едкая, кипящая от унижения, — уже рвалась наружу. И Мария сама подставилась, выйдя вперёд.

Всё унижение публичного краха, вся ярость от осознания, что его превзошли, наконец нашли выход. Удобный и мгновенный.

Он не принял объятий Марии. Резко, почти наотмашь оттолкнул её руки, и она, не ожидавшая таких движений от него, споткнулась на ровном месте, чуть не упав. Опорой ей стала стена, а затем запоздало дошла и боль от удара по запястьям.

— Отстань! — его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как удар хлыста. — Это из-за тебя! Из-за твоего проклятого брата! Ты что, не знала⁈ Не предупредила, что у него такие артефакты⁈ Что он…

«…что он настолько силён», — продолжить вслух фразу Виктор не смог, язык не слушался.

Мария замерла, будто её ударили ножом в сердце. Щёки, мгновение назад пылающие румянцем, побелели. Обида, острая и горькая, поднялась комом в горле.

— Я… я пыталась! — её собственный голос сорвался на визгливый шёпот. — Я же говорила тебе, что он изменился, что он сильный! Ты не слушал! Ты только смеялся! Ты…

— Заткнись! — рявкнул он, не давая договорить. Его глаза, налитые кровью, смотрели на неё не как на возлюбленную, а как на источник всех бед. — Когда ты говорила? Ты ничего мне не говорила! Смеешь врать в глаза⁈ Ты ничего не понимаешь! Ты — подставила меня! Убирайся! Все — убирайтесь!

Виктор махнул рукой, обращаясь уже и к своим друзьям. Те, не решаясь перечить, поспешно бросились к выходу, кидая на Марию жалостливые или неловкие взгляды.

Она же стояла, оперевшись на стену, дрожа, чувствуя, как её мир — мир, где она была избранницей могущественного графа, — рушится в прах из-за его же гордыни. Слова Виктора, его взгляд ранили больнее любого поражения.

Хомутов всё ещё сверлил её гневным взглядом, не решаясь на очередную нападку. Он уже понял, что погорячился, но не знал, что предпринять в такой ситуации. Парень никогда не просил прощения и не собирался нарушать это своё кредо.

Не выдержав горечи обиды и этого взгляда, Мария повернулась и бросилась убегать по коридору, не разбирая пути. Слезы, жгучие и позорные, заливали глаза, превращая окружающее в размытое пятно. Она почти не видела, куда двигалась.

Удар был неожиданным и сильным. Она врезалась во что-то твёрдое, потеряла равновесие и отлетела бы, если бы чьи-то сильные руки не схватили её за плечи, грубо, но уверенно удерживая на месте.

— Куда несёшься в таком виде? — раздался над её головой низкий, знакомый голос, полный скорее усталой констатации, чем гнева.

Мария подняла заплаканное лицо. Сквозь водяную пелену перед ней проступили черты Алексея. Он стоял, заслонив собой свет от лампы в узком коридоре, ведущем в комнату дуэлянта. Его лицо было спокойным и умиротворяющим. В одежде не было и намёка на пот или повреждения после дуэли.

Всё, что копилось в ней — обида, унижение, ярость, отчаяние — вырвалось наружу единым, бессвязным вихрем.

— Ты! Это всё из-за тебя! — закричала она, и вместо того, чтобы вырваться, начала бить его ладонями по груди, по плечам, слабо, беспомощно, но со всей силой своего отчаяния. — Ты всё испортил! Всё! Он теперь меня ненавидит! Я его потеряла! Доволен⁈ Победитель! Гад! Гад!

Она не контролировала слова, рыдая и захлёбываясь.

Алексей не отстранился. Он не схватил её за запястья, не оттолкнул. Просто молча выдержал этот жалкий град ударов, а затем одним резким движением притянул её к себе, обхватив так крепко, что она не могла больше размахивать руками. Прижал её голову к своему плечу, а свободной рукой накрыл её затылок, грубо, почти по-отцовски поглаживая её волосы.

— Тихо, — прозвучало прямо над её ухом. Не приказ, а какое-то странное, твёрдое утешение. — Всё уже закончилось. Просто он не достоин тебя. Всё.

Что-то в этом жесте, в этой неожиданной, молчаливой опоре, а не в ответной агрессии, сломало её окончательно. Истерика, питаемая обидой, сменилась глубокими, надрывными рыданиями. Она вцепилась в его одежду, уже не колотя руками, а просто дрожа, рыдая так, как не рыдала, кажется, с самого детства. Вся её напускная независимость, вся игра в светскую львицу и роковую женщину рассыпалась в прах, оставив лишь напуганную, преданную и безумно несчастную девочку.

Моё участие в родовых делах Стужевых пока оставалось, по большому счёту, декоративным. Я присутствовал на совещаниях и планёрках, кивал в нужных местах, впитывал информацию. Отец доверил мне формальный надзор за старым заводом на окраине — нечто вроде учебного полигона, — но новые, более серьёзные задачи не делегировал. Видимо, присматривался к моим «радикальным» решениям, на которые дал добро. И пока не рисковал остальными предприятиями. Но я не переживал, так как был уверен в новом управляющем и бухгалтере. Они произвели ещё кое-какие кадровые перестановки, и показатели начали расти вверх. Медленно, но верно.

И да, пришлось мне раскошелиться на переоборудование электросетей завода, как то предлагал Терентий Михалыч. Это траты из родовой казны, так что, по сути, пока мои нововведения привели лишь к убыткам. Но я не сомневался, что всё будет хорошо. И отец не разочаруется в моих решениях.

С Платоном Борисовичем мы виделись регулярно — если не каждый день, то через день. Бывали моменты, когда я мог бы намекнуть или прямо сказать о продолжающейся связи Марии с Хомутовым. Что и сделал. Его реакция была вполне ожидаемой: тонкая складка недовольства у губ, короткое «я приму меры», и — ничего. Никаких действий. Пока это были слухи и неподтверждённые уличные сплетни, пока их не застали с поличным, он, судя по всему, не собирался ввязываться в скандал. А может, уже не знал, куда отправлять дочь в ссылку.

Его позиция мне была совершенно не понятна и весь его холодный образ в моих глазах трещал по швам. Потому что, кроме сурового вида, он больше ничем его подкрепить не мог. Лизка крутила им, как хотела, и лишь когда переходила черту, он её осаживал. Но случалось это крайне редко.

Между тем, ситуация Марии становилась всё патовее и норовила стать губительной для неё самой. Поэтому я решился на последнюю, отчаянную попытку обезопасить и репутацию рода, и, как это ни парадоксально, саму Марию от неё же самой. А заодно и морду набить мудаку, пар спустить, так сказать.

Вопрос о том, насколько она мне действительно сестра, всё ещё висел в воздухе. Я принял имя и судьбу Алексея Стужева, а значит, принял и его семью — со всеми её язвами и абсурдом. Где-то в глубине, на уровне укоренившегося инстинкта из прошлой жизни, жило правило: о своих надо заботиться. Вот только эти «свои» — не спесивая мачеха, а взбалмошная сестра, влюблённая в негодяя. Пётр и Александр, младшие, были ещё детьми, с ними я почти не пересекался. А Мария… Мария была проблемой здесь и сейчас. Проблемой упрямой, слепой и невероятно глупой в своей одержимости.

Мой расчёт был прост и циничен. Я знал натуру Хомутова — мелкого, мстительного, с раздутым эго. Публичное поражение должно было вывести его из себя. И на кого, как не на самую близкую на тот момент девушку, вылить весь этот яд? Я рассчитывал, что он сорвётся на неё. Что его гнев, его унижение станут той холодной водой, которая, если не отрезвит Марию, то хотя бы заставит её на секунду усомниться в своём «идеале».

Именно поэтому я и подстерёг её в том пустом коридоре после дуэли. Мои слова — не утешение, а точные, меткие формулировки — должны были стать солью на её свежую, ещё не осознанную рану. Чтобы обида загорелась ярче, а разочарование в Викторе стало горьким и окончательным.

Я не знал, сработает ли это надолго. Упрямство и глупость Марии были феноменальными. Но я обязан был попытаться. Если не как брат по крови, то как человек, принявший на себя груз этой фамилии и понимающий, что один промах, одна скомпрометированная репутация могут потянуть за собой всех.

Тем же вечером мне ещё предстояла встреча с доцентом кафедры огня Гаревым. Пришёл я точно в срок, постучался, заглянул и получил разрешение войти.

Кабинет 414 напоминал скорее стерильный операционный блок, совмещённый с инженерным центром. Хотя, я и понятия не имел, как должны выглядеть магические лаборатории. Алхимию — магохимию — мы должны были изучать лишь на третьем курсе. А детально стихии своих даров — только со второго полугодия. Не так много осталось, на самом деле, но я не собирался откладывать своё развитие, если появится реальный шанс продвинуться как магу.

Воздух пах озоном и освежающей чистотой. Павел Сергеевич Гарев в белом лабораторном халате стоял у консоли, изучая данные. Когда я вошёл, профессор обернулся, закончив ввод данных, или чем он там занимался, и огромный экран потух.

— Садись, Алексей, — Гарев указал на стул перед дальним столом в углу, который я даже не заметил сразу. Сам он сел туда же, напротив меня. — Рад, что ты не пренебрёг моим предложением.

— Вы обещали рассказать всё подробнее, — напомнил я.

— И расскажу, — Гарев откинулся на спинку стула, его пальцы сложились в замок на столе. — Начнём с того, как всё будет происходить, хорошо?

Я кивнул.

— Для начала, я соберу данные о твоём огне. Самое очевидное и базовое. После, если ты согласишься, мы будем встречаться раз в неделю. Часть времени будет посвящена дальнейшим исследованиям, а часть — твоей тренировке как мага огня. Я помогу с основами, благодаря этому со второго семестра на занятиях стихий ты не будешь выделяться как неуч среди остальных обладателей огненного дара. Кроме того, также останутся встречи раз в неделю как твой факультатив или индивидуальные занятия, — называй как хочешь. Ты получаешь наставление от меня как опытного мага огня, в обмен я изучаю твой огонь, не сам дар, прошу заметить.

Он говорил спокойно, размеренно. Казалось, для него совершенно не имело значения, соглашусь я или нет.

— Всё, что происходит здесь, останется здесь, — продолжал доцент. — Сенсоры в этой комнате записывают только магические параметры — спектр, плотность, энергоотдачу, колебания маны. Никакого видео, никаких записей голоса. Исходный файл автоматически шифруется, а ключ будет только у меня. Мне не хочется, чтобы мои исследования присвоил кто-то другой. Для тебя же это означает полную анонимность. Успокаивает?

— Отчасти, — решил я сразу не показывать свою заинтересованность. Пока что всё выходило так, что я получал бесплатного репетитора, заинтересованного в моём развитии. — Мы будем подписывать договор?

— Разумеется, ты официально станешь моим лаборантом, как и ещё четверо студентов.

Я удивлённо приподнял бровь, и Гарев не мог этого не заметить.

— Ты будешь единственным с даром, а не талантом. Аристократы, как правило, имеют свои ресурсы. Им не интересно сотрудничество с вольным бароном, пишущим докторскую диссертацию. Я не собираюсь вечно сидеть в доцентах, и вы, вместе с другими студентами, поможете мне в достижении целей. А я — вам. Всё просто.

Пока что всё действительно выглядело довольно просто, и я решил согласиться. Гарев тут же довольно ухмыльнулся и протянул мне договор, который я, разумеется, внимательно прочитал.

Бумага была довольно хорошо написана. Многие аспекты нашего взаимодействия чётко прописывались. А ещё был пункт, который меня удивил — не примыкать к сферистам.

В академии, как мне уже успели рассказать Леопольд и Юрий, да и как я сам смог извлечь крохи информации из доставшейся в наследство памяти, существовали две фракции. Если в Тамбове из-за смены ректора разразилась настоящая война, то в тульской академии противостояние было довольно вялотекущим, и большинство студентов этим даже не интересовалось.

В чём суть? Существовали те, кто поддерживал политику императорского рода Долгоруковых, а были консерваторы. Вторые считали, что магия для аристократов, а простолюдины не достойны образования. Якобы, вся мощь магического искусства должна быть сосредоточена в руках избранных.

Несмотря на то, что уже триста лет как дистанция между магами и маглами сокращалась, некоторые всё ещё желали возвращения своего исключительного статуса. Они отрицали, что прогресс последних столетий дал удобство не только простым людям, но и аристократам тоже, а ещё поднял экономику страны. Среди обычного населения стали появляться слабые талантом маги, но теперь они не были предоставлены сами себе, а становились на учёт. Главным образом из-за воинской обязанности, разумеется.

Было ещё очень много всевозможных факторов, но кого это интересовало? Исторически так сложилось, что академия Тулы стала полем спора двух политических идиом. И сейчас напротив меня сидел представитель фракции «Небесная лестница». Они давали шанс всем проявить себя, вне зависимости от происхождения. Вот только я не совсем понимал, при чём здесь политика и учёба.

— А к небесникам мне присоединяться мне не придётся? — нахмурился и посмотрел на преподавателя.

— Желательно, но вовсе не обязательно. Достаточно, что ты не присоединишься к противникам. Слышал, твой отец из нашей фракции. Ты сам не задумывался о предпочтениях?

Алексей мнил себя сферистом, он довольно пренебрежительно относился к не-магам. Собственно, как и Платон Борисович. Вот только Холодов не просто так был лучшим другом главы рода. Ведь все дворяне в прошлом были простолюдинами, и сферисты их также не жаловали, как новую прослойку общества, появившуюся те самые триста лет назад. По этой причине ещё со времён студенчества мой отец относил себя к небесникам. А Алексей против воли отца в этом вопросе идти не хотел. Да и не имел личного мнения, собственно. Просто Юрий был ярым сферистом, а Леопольд, пусть и не яро, но поддерживал его.

— Я в эти политические игры ввязываться не хочу, — ответил я нейтрально.

— Отлично, — улыбнулся Гарев.

Наверное, мне так же стоило отнести себя к идейным небесникам, но, как и сказал, мне подобное не интересно. Разборок мне хватило ещё в Тамбове, больше ни во что подобное я ввязываться не собирался. Льдистов дворянин, но у него есть я, а потому вряд ли кто-то начнёт докапываться до него.

К слову, Хомутов был сферистом, что в его натуре. Он и ему подобные только и могли, что клевать простолюдинов, за которыми не было никаких родов аристократов. Отчасти это даже шло небесникам на пользу — те могли вербовать наиболее перспективных, хоть поступление в услужение и не снимало с них имперской воинской обязанности. Всё же, обучались-то они за счёт государства.

Когда договор был подписан, Гарев провёл первые тесты, чтобы определиться с графиком моего обучения. На дом дал информационные, здесь и сейчас я прошёл практические замеры.

Что примечательно, преподаватель видел, что на мне артефакт — Око Саламандры я не снимал уже по привычке, — но ничего не сказал.

Тесты совершенно непримечательные, и я бы даже сказал, что скучные. Разжечь огонь на время, кинуть его, подогреть прибор и всё в таком духе. Данные он тут же вносил в компьютер, а у меня появилось кодовое обозначение «сигма».

Бланки теста я обещал занести на следующий день. Закончили мы через полтора часа. Вся информация по моему огню будет доступна через неделю. Даже немного интересно, что нового мне поведает доцент Гарев.