Хейтер из рода Стужевых, том 5

Глава 4

На следующей же перемене, перед последней парой на сегодня, я поспешил к аудитории Марии. Сразу же после она, скорее всего, отправилась бы домой, а у меня было слишком много своих дел, чтобы бегать и искать ее.

Дверь в аудиторию оказалась открыта нараспашку. Внутри было шумно, ребята кучковались по своим группам общения, была таковая и у Марии. Она с улыбкой слушала, как её подруга что-то рассказывает. Я тут же направился к ней, ловя на себе косые взгляды.

Хомутов учился на факультете света. Там собиралось всё, что связано с освещением. Как например, те же иллюзии и тени. Вообще, каждый факультет не включал лишь чистых представителей своих стихий, здесь могли быть разные околостихийники. Как и наш род, который управлял стужей, если быть точным.

Но это ледяная магия и факультет льда. Потому Виктора здесь не было и быть не могло. Да и учился он на магистратуре уже, четвёртый курс.

Первой меня заметила подруга сестры и толкнула Марию в плечо. Та тут же изобразила пренебрежение.

— Выйдем, — мой голос прозвучал довольно властно, будто приказ. — Нам нужно поговорить.

Она сверлила меня ненавидящим взглядом, заодно заправляя энергией.

— Я занята. Поговорим позже, — попыталась она пренебрежительно отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Уверена, что хочешь, чтобы я говорил при всех? — усмехнулся я.

Этого ожидаемо хватило. Она видела мой взгляд и поняла, что мусор из избы точно не стоило выносить. Ну, хоть какая-то часть ума при ней осталась.

Мария надулась, будто капризный ребёнок, и что-то буркнула подружке. Затем, высоко держа голову, направилась к выходу, демонстративно не глядя на меня. Тоже мне, королева доморощенная.

Я шагнул назад, пропуская её, и двинулся следом, чувствуя на спине десятки любопытных взглядов.

Направляясь сюда, уже приметил, где есть возможность переговорить. Выбрал боковую лестницу. Здесь было шумно от шагов и голосов студентов, заполнивших коридоры на перемене. Эхо гулко разносилось под сводами, но в самой нише, за массивными каменными опорами, можно было говорить, не боясь быть услышанным, если опустить голос до шёпота. Наши слова тонули в общем гуле.

— Что тебе надо? — выпалила она, едва мы оказались в тупике. Её поза была агрессивной: скрещенные на груди руки, взгляд, упёршийся куда-то мимо моего плеча.

— Я всё знаю о Хомутове, — сказал я прямо, без предисловий. — О том, что было сегодня утром.

Она дрогнула, но тут же фыркнула.

— О чём ты? Я не понимаю.

Но её голос сдал. Он звучал неуверенно, фальшиво. И глаза метались, не находя точки, за которую можно было бы зацепиться. Да уж, при любом нажатии сестра не могла врать нормально. Уж что-что, а этот навык у неё был совершенно не развит.

— Всё лето ты с ним виделась, — не вопрос, а констатация факта. Мой голос был наполнен уверенностью в собственной правоте. — Вопреки прямому запрету отца. Так ведь?

Теперь она вспыхнула по-настоящему, одарив меня энергией.

— Это не твоё дело, Алексей! Моя личная жизнь тебя не касается! Или ты побежишь, как последняя крыса, докладывать папеньке? — Мария вложила в эти слова максимум презрения.

Она пыталась взять меня на понт, и это было так предсказуемо и жалко.

— Крыса здесь ты, Маша, — мой голос стал тише и от этого, кажется, только острее. — После всего, что этот ублюдок пытался сделать с тобой… Ты продолжаешь цепляться за него. Скажи честно, ты ещё девочка? Или уже отдалась своему графу?

Я специально вёл себя жёстко, и это сработало. С её лица слетела вся маска. Остались только стыд, унижение и ярость. Со сдавленным, почти животным рычанием она бросилась на меня, забыв о всяком приличии, замахнувшись для удара.

Но я был готов. Поймал её запястье на лету, развернул, ловко скрутил руки за спиной и прижал к себе, лишив движения. Мария вырывалась, сопя, но была слабее. Она или намеренно не использовала магию, все-таки чувствуя границы, либо, что более вероятно, была слишком взволнована для этого и растеряна.

— Конечно, — прошептал я ей почти на ухо, пока она тщетно пыталась вывернуться. — Ты ещё девочка. Иначе бы он уже потерял к тебе интерес и оттолкнул. Значит, дело не в тебе. Неужели он так зол на меня, что ты отошла для него на второй план? И всё, что он теперь готов делать — это мстить мне? Как, например, через это дуэльное приглашение?

Она замерла в моих руках. Её дыхание, прерывистое и частое, было мне ответом. Она не могла выговорить ни слова, потому что я попал прямо в яблочко. Я медленно разжал хватку и отпустил её.

Мария отпрыгнула, как ошпаренная, поправила скомканный пиджак, её глаза блестели от слёз злости и осознания того, что её прочитали как открытую книгу. Но попытку нападения уже не повторяла.

Я тихо рассмеялся. Сухо и без веселья.

— Угадал ведь?

— Ни… ничего подобного! — выдохнула она, но это была уже просто последняя, жалкая попытка сохранить лицо.

— Хотя бы себе не ври, сестрёнка, — сказал я уже почти устало. — И объясни мне тогда. Зачем? Зачем ты так липнешь к этому бабнику? Разве не ты с детства мечтала, что станешь главной наследницей рода Стужевых? Что будешь управлять имениями, заводами и делами? Разве не логичнее направить все силы, чтобы доказать отцу, что ты этого достойна? А ты, вместо этого… что делаешь? Идёшь наперекор его воле, позоришься с первым обратившим на тебя внимание графом с сомнительной репутацией. Зачем? В тщетной попытке выскочить замуж и сбежать из семьи⁈ И тебя даже не смущает, что будешь ты у него не первой женой, а второй? Или третьей? Куда делись твои амбиции во всём быть первой? Быть главной?

Каждое моё слово било прямо в цель. Она слушала, и её высоко поднятый подбородок постепенно опускался. Взгляд, полный ярости, сменился другим — растерянным, пристыженным. Сестра смотрела куда-то в каменную плитку под ногами, губы её дрожали. Она не нашла, что ответить, потому что нечего было отвечать.

Я выдержал паузу, давая ей проглотить эту горечь. Потом развернулся и пошёл прочь, оставив её одну под лестницей, в шуме чужих голосов и шагов, которые теперь звучали для неё, наверное, как насмешка.

В произошедшем не было победы. Я ощущал только тяжёлую, холодную усталость и уверенность в одном: дуэль с Хомутовым теперь была не просто развлечением или очередным вызовом. Этот ублюдок наверняка имеет на меня зуб после Козлова, куда приехал по делам рода. Иначе как бы он мог легально уехать так надолго в другую губернию? А вернулся ни с чем — по сути, с позором.

Интерлюдия

Личные покои Елизаветы Стужевой были её неприкосновенным королевством. Здесь пахло не домашним уютом, а дорогим французским парфюмом, воском для полировки красного дерева и сухим ароматом запертых в витринах фарфоровых безделушек. Зеркала в золочёных рамах отражали не лица, а статус. Даже мягкий свет хрустальных бра был выверен до градуса — льстивый, но не тёплый.

На софе цвета увядшей розы, обитой бархатом, сидела Мария, съёжившись, словно пытаясь стать меньше. Следы слёз высохли на её щеках, оставив лёгкую стянутость кожи, но глаза были снова на мокром месте. Она не рыдала — она хныкала, по-детски всхлипывая, глядя на мать, которая стояла у камина, оперевшись локтем о мраморную полку. Елизавета с ленивой медлительностью капала ароматическую жидкость в специальное приспособление, а потом защёлкнула крышку.

Она была воплощением невозмутимости в своём шёлковом пеньюаре с кружевами, которые стоили больше, чем годовой доход среднего простолюдина. Мать всегда казалась дочери возвышенным существом, мудрой и сильной правительницей. Она ловко манипулировала отцом, хоть и не всегда получалось сделать так, как ей хочется. Но всё равно, сама Мария боялась Платона Стужева. Она когда не видела в нём тепла и участия, лишь вызов и пренебрежение. Потому Елизавета была той самой связующей нитью или соломинкой, за которую Мария хваталась и которой доверяла больше, чем себе.

— … И он сказал, что я… что я крыса, мама! — выдохнула Мария, снова чувствуя, как жгучий стыд подкатывает к горлу. — И спросил… Он спросил, отдалась ли я уже Виктору! Как он смеет⁈

Елизавета медленно повернула голову. Её лицо, сохранившее красоту благодаря строгой дисциплине и недешёвым зельям, было спокойным, как поверхность лесного озера в безветрие. Лишь слегка приподнятый уголок губ обозначала лёгкое недовольство.

— Он смеет, потому что ты позволила ему застать себя врасплох, доченька, — её голос был мелодичным, но в нём не было ни капли сочувствия. Это был голос инструктора, констатирующего ошибку ученика. — И позволила тем глупым девчонкам болтать лишнее. Неосторожность.

Марии не составило труда узнать, что сдали её однокурсницы, ставшие свидетелями встречи с Хомутовым. Но ничего исправить уже было невозможно.

— Но он теперь всё знает! Он может рассказать отцу! — в голосе Марии зазвенела настоящая паника. Страх перед холодным молчанием Платона Стужева был сильнее любых криков.

Елизавета наконец оторвалась от камина и плавно, как кошка, подошла к софе. Села рядом с величественной уверенностью, будто ничего серьёзного не случилось. Мария инстинктивно прильнула к ней, ища утешения, как в детстве.

— Успокойся, дорогая, — Елизавета положила прохладную, ухоженную руку на её вздрагивающие плечи. — Пусть рассказывает. Твой отец, возможно, отчитает тебя. Лишит каких-нибудь карманных денег или поездки на курорт. Но выгонит ли он тебя из рода? Отречётся ли от тебя? — она тихо, беззвучно рассмеялась. — Нет. Ты его кровь, его законная дочь, хранительница родового дара. А его гнев, как и всё в нём, конечен и предсказуем.

Она взяла дочь за подбородок, заставив поднять заплаканное лицо. Её пальцы были нежны, но давление — твёрдым.

— А теперь слушай мать. Нужно немного потерпеть. Твой братец… Алексей… — она произнесла это имя, как будто пробуя на вкус что-то неприятное, — слишком много возомнил о себе после этих своих дуэльных авантюр. Вообразил, что может указывать, как жить другим. Это недоразумение. Лишь временное препятствие на дороге. Ничто не отменит факт, что он лишь по фамилии Стужев, а по факту к родовому дару не имеет никакого отношения.

Глаза Елизаветы, холодные и ясные, смотрели куда-то поверх головы дочери, в будущее, которое она уже для себя выстроила.

— Скоро твой отец поймёт, что бессмысленно надеяться на этого… бракованного ребёнка от прошлой жизни. От ошибки юности. На того, кто играет в опасные игры с такими, как Хомутов, ставя под удар не только себя, но и репутацию семьи. Когда он проиграет — а он проиграет, — вся его мишурная уверенность рассыплется в прах. И Платону станет окончательно ясно, на ком зиждется будущее нашего дома.

Она отпустила подбородок дочери и принялась гладить её по голове, медленно, ритмично, как будто успокаивая дорогую, но нервную собачку. Мария закрыла глаза, поддаваясь гипнотическому ритму этого жеста. В словах матери была железная логика, которую её собственный испуганный ум так жаждал принять за истину.

— А что… что нужно делать? — прошептала Мария, уже меньше всхлипывая.

— Тебе? Ничего, — ответила Елизавета, и в её голосе прозвучала сладостная, отравленная уверенность. — Быть умницей. Не связываться больше с Виктором так открыто, если тебе дорог покой. Ты ведь умная девочка, у тебя получится. А об Алексее… я позабочусь. Маленькими шажками. Так, чтобы никто и не заметил, как скользкая ступенька под ногой оказывается чуть более скользкой, чем нужно. Просто немного подожди, моя девочка.

Она наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

Мария, убаюканная этими словами и жестами, уткнулась лицом в плечо матери. Её страх не ушёл полностью, но он превратился во что-то пассивное. В ожидание, что кто-то сильный — мама — всё устроит. Что ей, Марии, остаётся лишь немного потерпеть.

Елизавета же, продолжая механически гладить дочь по волосам, смотрела в зеркало напротив. В нём отражалась женщина у власти в своём маленьком мирке. Алексей в этом отражении был лишь пятном, которое предстояло стереть с безупречного полотна её планов. И она улыбалась своему отражению — тонкой, безрадостной улыбкой стратега, который только что отдал тихий, никому неслышный приказ к началу осады.

Колёса отбивали чёткий, убаюкивающий ритм по стыкам рельсов. Мы с Васей устроились в двухместном купе обычного вагона — никаких личных апартаментов для господина и слуги, как того требовал официальный протокол. Сейчас мы были просто двумя студентами, едущими на выходными в другой город. Сквозь слегка дрожащее стекло мелькали бесконечные поля и перелески Тульской губернии, окрашенные в мягкие, пасмурные тона поздней осени.

Вася, развалившись на нижней полке напротив, с довольным и мечтательным видом смотрел в окно. От него буквально исходили волны безмятежного счастья.

— Три недели… Целых три недели бабушка меня не видела! — он обернулся ко мне, и его лицо светилось детской улыбкой. — Уверен, она уже напекла своих пирогов с вишней и капустой! Половину Козлова накормить можно будет. Ты бы слышал её голос, когда я ей позвонил…

Я кивнул, отвлекаясь от созерцания мелькающего за окном пейзажа. Мои мысли тоже уже были там, в Тамбове, а не за домашним столом козловского поместья. Всплывали контуры ринга, расчёты тактики, образы возможных соперников. Конечно, против дара им не попереть, но это не значит, что победа дастся мне легко.

— Рад за тебя. Наслаждайся.

— Слушай, я правда извиняюсь, что не приду на выступление, — Вася сменил тон на более серьёзный и уселся с прямой спиной. Хотя виноватым он был лишь формально. — Но бабушка ждёт, а «Демон» и без меня справится. Ты же звезда шоу. Да я и так знаю, что всех одолеешь. После практики с Яровым ты стал куда сильнее. Между нами снова выросла пропасть в силе.

— Не извиняйся, — я отмахнулся. — Мне как раз спокойнее, когда ты с бабушкой. Значит, хотя бы один из нас проведёт время с пользой для души, а не для кошелька и репутации.

Он фыркнул, но не стал спорить. Я потянулся к своей спортивной сумке, стоявшей на полу, и достал оттуда плоский футляр из тёмного, мягкого материала. Расстегнул застёжку. Внутри, на чёрном бархате, лежала маска.

Я взял её в руки. На ощупь материал был неожиданно тёплым и податливым, почти как очень плотная, живая кожа. Она была кроваво-красного цвета, с двумя изящными, не бросающимися в глаза изогнутыми рожками на линии лба. Но главным был оскал. Не грубая резиновая гримаса, а точёная, почти изящная зубастая улыбка, застывшая в вечной, холодной насмешливой ухмылке. Глазницы были большими, позволяя сохранять периферийное зрение.

— Вот это да, — присвистнул Вася, придвинувшись поближе. — Артефактная?

— Сделали на заказ в одной мастерской в Москве, — сказал я, проводя пальцем по гладкой поверхности. Материал тут же чуть изменил оттенок под прикосновением, словно реагируя на тепло. — Особый полимер с вплетёнными нитями магопроводящего материала и нанесёнными рунами. По сути — высокотехнологичный респиратор с функцией маскировки голоса и частью защитного контура.

— И сколько же эта красота стоит? — поинтересовался Вася, не в силах отвести взгляд.

— Достаточно, чтобы меня чуть не придушила жаба, — засмеялся я. — Но оно того стоит. Спокойствие дороже. В Тамбове меня мало кто знает в лицо, но сейчас запись будет распространяться. Как сказал Водянов, в рекламных целях. А «Демон» должен оставаться загадкой. Это его главный козырь.

Я примерил маску, поднося её к лицу. Полимер мгновенно ожил, мягко обтянул кожу, прилип по контуру без малейшего зазора. Не было ни давления, ни дискомфорта — лишь лёгкая прохлада и ощущение второй кожи. Дышалось действительно легко, воздух фильтровался, становясь чуть прохладнее, избавив меня от запахов вагона — металла и дешёвого дерматина. Мир снаружи не изменился, но внутри создавался свой, отстранённый микроклимат. Но главное, что я видел окружение чётко, и ничего не мешалось.

Вася оценивающе смотрел на меня и одобрительно кивнул.

— Жутковато. Но стильно. Сразу видно — дорогая штука. Будешь всех пугать на ринге одним только видом. У тебя, кстати, цвет глаз изменился на тёмно-красный.

Я снял маску, и она с лёгким шелестящим звуком вернулась к своей первоначальной форме. Убрал обратно в футляр, как драгоценность.

— Надеюсь, что не только видом, — тихо сказал я.

Поезд нёсся вперёд, я же снова погрузился в себя и своё недалёкое будущее. Это первый раз, когда буду принимать участие в турнире. Водянов целое шоу устроил ради этого, влил много средств в рекламу. Я обязан победить, тем более, что о самых опасных противниках информацию мне уже слили. Но расслабляться всё равно не собирался, ведь оценку бойцов никто не проводил, и там вполне мог оказаться кто-то выше меня рангом, чтобы срубить лёгких денег.