Хейтер из рода Стужевых, том 5

Глава 11

Я толкнул низкую дверь, и свет из коридора упал на крошечное пространство, где на тонком матраце, брошенном прямо на голые половицы, сидела Ульяна. Сгорбившись, согнув ноги в коленях. В одном простом тёмном платье, без фартука и чепца — без всего, что составляло её униформу. Туфли-лодочки лежали тут же.

Воздух в бывшей кладовке под лестницей был холодным, пахнул пылью и затхлостью. Горло сжало. Мысли, что неслись галопом с момента звонка Холодова, разом стихли, оставив только леденящую ярость происходящего.

Тут всё просто — Ульяну поставили подменять ушедшую горничную Лизки. А на утро был устроен целый спектакль с выяснениями и поисками. Разумеется, брошь прилюдно достали из-под матраса в общей комнате слуг. Подбросить что-то в таком месте труда бы не составило, что очевидно.

Платон Борисович колеблется — сдать Ульяну в полицию или просто выгнать. Первое означало работный дом для женщины, которая отдала этому дому больше двадцати лет. Для той, которая была кормилицей ещё моей матери и пришла в род Стужевых вместе с ней. Которая была предана до последнего вздоха моей матери и мне.

Я уже достаточно знал Платона. Человека, который являлся моим отцом. Того, кого боготворил прошлый Алексей. Стужев-старший считал простых людей другим видом, отличным от аристократов и дворян. Он относился к ним со снисхождением, прощая якобы присущие только им пороки. То, что отец даже не собирается вникать в произошедшее, я прекрасно понимал.

— Ульяна, — выдохнул я, шагнув внутрь кладовки.

Дверь с глухим стуком закрылась за мной, оставив нас в полумраке, который разбивал лишь узкий луч света лампы под потолком. Только тень от моего тела скользнула по её неподвижной фигуре

Она медленно подняла на меня лицо. Оно, всегда такое живое, с добрыми глазами, теперь было бледным и пустым. Вместо теплоты лишь маска отчуждённости и потухший взгляд.

Ульяна уже приняла свою судьбу, это стало для меня очевидно.

— Господин Алексей… Зачем вы здесь? Не следует вам тут быть, — её голос звучал непривычно глухо, без тени былой теплоты. Совершенно без эмоций.

Пришлось приложить усилие над собой, чтобы разжать кулаки, которые уже начало сводить судорогой. Гнев утекал в источник, но я настойчиво отвергал его энергию, не пуская к обновлённому костру. Мне тут только непроизвольных вспышек пламени не хватало.

— Мне позвонили. Я всё знаю, — сказал я, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Паркетный пол холодом проникал сквозь ткань брюк. — Отец позволил мне поговорить с тобой.

Она горько усмехнулась, это было похоже на гримасу боли.

— И о чём же говорить, господин? Всё и так ясно. Брошь нашли. У меня.

— Её тебе подбросили! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Это ведь очевидно, ты же не могла. Никогда в это не поверю.

В её глазах на мгновение блеснула влага — не от надежды, а от горького признания.

— Не могла ли, могла ли… Не в этом суть-то теперь. Лизка, она… Она всё так подстроила, что комар носа не подточит. И батюшка ваш… — она замолчала, сглотнув ком. — Господин Платон Борисович лоялен только к ней. Она его жена. А я… я всего лишь служанка. Старая служанка.

Она произнесла это устало и без обиды, как констатацию факта. И в этой её покорности было что-то такое, что злило меня больше всякой несправедливости.

— Слушай меня, — я схватил её холодные ладони. Они были лёгкими и безвольными в моих руках. — Я тебя не брошу. Я не дам им этого сделать. Ни работного дома, ни улицы. Ты слышишь?

Но вместо облегчения на её лице появился настоящий, животный страх.

— Нет! Алексей Платонович, нет, вы только не ввязывайтесь! — она попыталась вырвать руки, её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Бросьте вы меня, ради вашего же блага! Ваш отец… Он вас только-только признал, допустил к делам! Вы налаживаете всё! Из-за меня, из-за старой дуры… Всё порушится! Нельзя! Я не позволю! Уходите!

Она попыталась оттолкнуть меня и отвернулась, смолкнув. Но я продолжал удерживать её и ощутил дрожь безмолвного рыдания. А её слова, полные самопожертвования, будто раскалённым гвоздём прошли по душе. Она готова была сгнить в работном доме, лишь бы не навредить мне. Старая женщина, которая искренне восторгалась моему умению читать по слогам, которая тайком подсовывала мне пряники, когда мачеха сажала на строгую диету, только Ульяна была рядом после смерти матери, когда отец был вечно занят. «Всего лишь служанка». Для неё — я всё ещё тот маленький ребёнок, которого нужно оберегать. Даже ценой своей поломанной жизни.

Ярость, горячая и чистая, вскипела во мне снова, но осталась в узде. Я не отпустил её руки, а, наоборот, сжал сильнее, заставив встретиться со мной взглядом.

— Замолчи! — моё слово прозвучало как приказ. С ненавистью и шипением. — Замолчи, Ульяна. Никогда, слышишь, никогда так не говори! Ты не «всего лишь». И моё место здесь, в этом доме, не будет куплено ценой твоей свободы или жизни. Обещаю тебе. Я вытащу тебя отсюда. И на этом всё. Это не обещание. Это факт.

Она смотрела на меня, и слёзы, наконец, потекли по её морщинистым щекам. Но уже не от отчаяния. В её потухших глазах что-то дрогнуло — слабый, почти угасший огонёк доверия. Она ничего не сказала, просто медленно, с трудом, кивнула.

Я отпустил её руки и встал. Спина заныла от неудобной позы. Я не прежний Алексей, которого забота этой женщины раздражала. Ульяна стала для меня заменой матери. Как из этого мира, так и из прошлого. Она была частью моей семьи, несмотря на все местные глупые законы, где служанка — почти что вещь. Я всё ещё был человеком будущего, двадцать первого века. Настоящего цивилизованного мира, а не этой пародии на него. И таким намеревался оставаться до самого конца.

Кладовку я покинул в молчании. Агафья тут же заперла дверь на ключ, поклонилась и поспешила уйти. Но мой мыслительный процесс уже сделал нужные выводы.

— Стой, — мой голос звучал в приказном порядке. — Принеси ей самое тёплое одеяло и еды. Как давно она ела?

Женщина растерялась и что-то промямлила. Пришлось прикрикнуть на неё, чтобы она подчинилась и пообещала выполнить приказ. Также я распорядился устроить через час сбор слуг.

Мой путь лежал в соседнее помещение — там находилась комната слуг. Та самая, в которой с ещё девятью женщинами жила Ульяна. С двумя из них мне хотелось поговорить заранее, но увы, никого на месте не было, хотя уже было восемь вечера.

Я ожидал, что сбор состоится в трапезной — она была достаточно большой и просторной, чтобы вместить все два десятка человек обслуги. Но это оказалась служебная столовая. Где-то ещё была для охраны, состоявшей из дворян, но ее я ещё ни разу не посещал. Холодов и Льдистый жили в том крыле вместе с остальными.

Столовая показалась мне в тот вечер похожей на склеп. Душный воздух, запах хозяйственного мыла. Помещение находилось в центре строения и не имело окон. Места здесь было совсем мало, стол пришлось отодвинуть, чтобы все поместились. Как раз таки эта узкая полоска будто и отделяла меня, господина, от черни.

Казалось, я чувствовал кожей вибрации страха. Все эти люди смотрели куда угодно, только не на меня: на стол, на свои руки, на тонущий в тенях потолок. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. У меня даже уши немного закладывало.

Разумеется, все местные понимали, что грядёт разборка среди господ. И никто из них не желал оказаться между молотом и наковальней. А я, по сути, сейчас собирался кого-то в эту неудобную позицию вытянуть. Так что их страх и напряжение вполне понятны.

Я говорил спокойно, чётко, без угроз, но и без просьб. Мой голос был полон уверенности.

— Я, как и вы все, прекрасно знаю, что Ульяна невиновна. Кто-то подбросил эту брошь. Кто-то что-то видел, уверен. Мне нужна любая мелочь. Выходила ли Елизавета Андреевна из своих покоев поздно вечером? Слышали ли вы разговоры? Видели ли что-то необычное в коридорах или в общей комнате до того, как её обыскали? Что угодно, всё может оказаться полезным.

В ответ — потупленные взгляды, нервное похрустывание суставов, тихий вздох экономки Агафьи, которая сидела справа от меня, излучая неодобрение самой этой сходкой. Слева находился её супруг, Федя Игнатьич, дворецкий. Краем глаза я увидел, как он флегматично протирает своё пенсне.

Слуги боялись, это очевидно. Федя Игнатьич импонировал Лизке, а следом и его жена. Разумеется, формально служил он моему отцу, просто по факту отдавал предпочтение реальной хозяйке дома. Всё же именно она занималась обустройством и приёмом гостей, а вовсе не отец. У него свои дела.

Они не верили в мою способность что-то изменить. Потому что видели, как работает система: хозяйка слова не скажет просто так. И кто встанет на сторону старой служанки против госпожи дома? Это самоубийство. Молчание было их щитом.

Но я ждал. Десять секунд. Двадцать.

На самом деле, я прекрасно понимал, что никто прямо сейчас не выйдет. Я и не надеялся, что кто-то заговорит сразу. Моя речь была семенем. Пусть прорастает в тех, кто уже сомневается, но боится сделать первый шаг. Не просто так я выспрашивал у Ульяны обо всех. Некоторым нужен был толчок, только и всего.

Люди простые существа, особенно здесь, в самом низу социальной лестницы. Случайно обронённая фраза, похвала, интерес о здоровье детей. Небольшие карманные деньги за плёвую услугу. Получить симпатию просто, а с ней — какой-никакой кредит доверия.

— Разумеется, я отблагодарю каждого за помощь, оказанную Ульяне, — продолжал я. — Это в первую очередь вопрос чести и совести — говорить правду, помогать ближнему. И эти качества не должны оставаться незамеченными. Я понимаю, что вот так с ходу сложно что-то вспомнить, потому не буду давить на вас. Все ближайшие дни я буду дома, любой из вас сможет подойти ко мне и рассказать всё, что видел. А через два дня будет принято решение о судьбе Ульяны. Надеюсь, никто из вас не останется безучастным к судьбе своей коллеги. Благодарю за внимание, собрание окончено.

Я последний раз обвёл взглядом толпу, задержавшись на тех, на ком хотел. Затем развернулся и вышел, оставив за спиной гробовую тишину, которая тут же сменилась сдержанным, виноватым шепотом.

В комнату возвращался не спеша, прислушиваясь к окружению. Но время шло, а меня никто не догонял. Начало закрадываться подозрение в тщетности попытки. Всё же, я мнил себя неплохим психологом, но так ли это на самом деле? Так ли хорошо изучил этих людей?

Нужно расслабиться. У меня впереди два дня. У них ещё есть время принять решение. Даже если ничего не выйдет, я найду иной выход из ситуации. Уж в ком-ком, а в себе я не сомневался.

Я уже почти дошёл до двери, внутренне смирившись с более медленным течением событий, чем ожидал. Как вдруг услышал за спиной торопливые, крадущиеся шаги. Не одного человека, а сразу двоих. Обернулся, еле сдерживая улыбку — да, это были они. Катя и Анфиса, ровесницы — обеим около тридцати лет, а также лучшие подруги. Они работали в доме Стужевых уже больше десяти лет, застали мою мать в живых.

Им не нравилась Лиза — та любила пакостить прислуге, упиваясь своей властью и вседозволенностью. Она поделила людей на своих и чужих, кто льстиво кланяется ей и кто просто пытается выполнять свою работу. Ульяна говорила, что они из тех, кто хотел бы уйти, но случай не подворачивался. Всё же, условия для них в этом доме невыносимыми назвать нельзя. Да и привыкли уже к месту за столько лет, а каким будет следующий хозяин — неизвестно. Вдруг хуже?

— Господин… Алексей Платонович, — прошептала Катя, озираясь по сторонам, будто тени в коридоре могли их выдать. Анфиса крепко сжимала её за локоть и смотрела на меня неуверенно, кусая губы. — Можно… поговорить?

Я кивнул, молча отпер дверь в свою комнату и впустил их внутрь. Закрыл дверь, щёлкнул замком. Комната была в полумраке, я не стал зажигать большой свет, только настольную лампу, отбрасывающую узкий круг.

— Говорите, — приказал я, но смягчил интонацию. Они и так были на грани.

Женщины переглянулись. Заговорила Анфиса, её голос был хриплым от волнения:

— Мы… мы не могли при всех. Агафья… она глаз не спускала. И другие… испугаются.

— Мы уходим, — вдруг выпалила Катя, сжав кулаки. — Брат звал меня к себе, он хорошо устроился. Он из талантливых. Жить тут больше нестерпимо. Уж если под Ульяну, старую да честную, такую подлянку подвести могут… То нас запросто вовсе ни за что в работный дом могут отправить. Неизвестно, что Елизавете Андреевне захочется, если вдруг решит, что мы ей чем-то не угодили.

Она сделала паузу, переводя дух.

— Но уйти и молчать… Совесть заест. Мы видели.

— Что именно? — насторожился я.

— В то утро, перед тем как брошь «нашли», — начала Анфиса, понизив голос до шёпота. — Я несла бельё из оранжереи, проходила мимо нашей комнаты. Дверь была приоткрыта. И я видела… видела, как Агафья поправляла кровать Ульяны. А потом ушла, быстро так, оглядываясь. Что ей делать в общей комнате? У неё своя, личная есть, в которой они с мужем живут. Я тогда насторожилась. Не понимала, что происходит.

— А я, — подхватила Катя, — я из кухни шла, с пустым подносом. Видела, как она шла по коридору в сторону тех комнат. В руках у неё был… Ну, не то, чтобы свёрток, а платочек какой-то, в кулаке зажатый. И лицо… сосредоточенное такое, без выражения.

Они выдали это одним духом, словно боялись, что смелость их покинет. И добавили детали, которые не придумаешь: не абстрактное «видела её рядом», а конкретное — выходила из комнаты, что-то было в руках. Это уже не домыслы, а свидетельские показания. Пусть и косвенные.

Я смотрел на них, на их испуганные, но твёрдые лица.

— Вы готовы это повторить? Перед моим отцом? — спросил я тихо.

Они снова переглянулись. Потом, почти синхронно, кивнули.

— Только… Агафье не говорите, — прошептала Анфиса. — И Феде. Никому не говорите.

— Разумеется, — кивнул я. — Повторите, только через два дня. Вот вам, — я достал кошелёк и несколько купюр, протягивая им, — чтобы подготовиться к переезду. Только вы тоже аккуратно, чтобы никто ничего не заметил. Завтра, либо послезавтра — увольняйтесь. Но не забудьте сообщить свои контакты.

— Так мы это, — неуверенно сказала Катя, — бумажку дайте…

Анфиса забрала деньги и спрятала в кармане платья, а Катя продиктовала мне два номера телефона, которые я незамедлительно вбил в контакты. Для них эти устройства связи дорогая вещь, покупаются на года. Так что я не думал, что скинут их где-то или что цифры ненастоящие. Ведь потом всё равно смогу узнать у других, и тогда так просто не отделаются. Не то, чтобы я не доверял им, лишь понимал, что для них врать мне сейчас было бы верхом тупости.

Когда они ушли, крадучись, как тени, я остался стоять посреди комнаты. Злость давно ушла, сменившись другим чувством — острым, собранным, холодным расчётом. Теперь у меня было не просто убеждение, а настоящие козыри. Возможно, кто-то ещё подойдёт ко мне.

Игра только начиналась. Если Лизка думала, что так просто может вредить близким мне людям, то она сильно ошибалась. Благодаря отцу, у меня был доступ ко всем амбарным книгам, я давно заметил некоторые нерациональные траты. Мне так же не составит труда очернить уже её саму в глазах отца. Не хотелось доходить до этого, но без ответа я подобное не оставлю. Лиза первая решила играть грязно — получит аналогичный ответ.

На что она надеялась, что устроив среди недели диверсию, провернёт всё по-тихому? Что я не узнаю, не приду ночевать? Не рискну помочь служанке, посчитав это лишь мелочью и неудобством?

Я понимал, что разводиться отец не будет, да и не было у меня такой цели. Мне достаточно, если он, наконец, укажет ей её место. Такие как Лиза не терпят мягкость, принимая её за слабость. Только и нужно, что спустить её с небес на землю и дать понять, что любой поступок имеет последствия. Тем более, если идёшь против своих. Против тех, на чьей шее сидишь. Бесприданница, младшая в своей семье, она пришла в род Стужевых лишь благодаря своему ледяному дару. Если мне от моей матери достался особняк в Козлове, то у Лизы даже собственных счетов в банке не было.