Хейтер из рода Стужевых, том 5

Глава 12

Тренировочные залы были рассчитаны на группы по десять человек. После занятий здесь никого не было, лишь я один отрабатывал фехтовальные удары на манекене. Бой с реальным противником — это хорошо, но базовые стойки и связки тоже важно. Необходимо, чтобы тело повторяло их без усилий моментально, до того, как успеешь задуматься о подходящем элементе, а это долгий труд.

Меня отвлекли шаги, слишком решительные для случайного прохожего. Я обернулся. Это был Сергей Ростовский, третьекурсник, один из тех, кто назначил мне дуэль. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое старалось выглядеть суровым, но сейчас на нем читалась смесь злости и вымученной решимости. Он явно не хотел здесь быть.

Парень остановился в паре метров, словно боялся подойти ближе.

— Стужев. Надо поговорить, — его речь прозвучала грубо, с вызовом.

— Говори, — я повернулся к нему с улыбкой, положив «меч» на плечо, как какую-то палку.

Он помолчал, собираясь с мыслями, переступая с ноги на ногу.

— Насчет нашей дуэли. Есть… есть предложение.

Я молчал, давая шанс ему высказаться.

— Мы… То есть, я и кое-кто ещё… Мы готовы компенсировать тебе ставку. Все пятьдесят тысяч. Сразу. Наличными или переводом — как удобно. И… — он сглотнул, выдавливая из себя самое неприятное, — сверху ещё двадцать. В качестве благодарности за понимание.

Он выпалил это быстро, будто боялся, что передумает. Его гордость явно страдала — аристократ, пусть и не первого ряда, униженно предлагал откуп. Но в его глазах читался страх за себя, за свою репутацию. По движениям было понятно, что где-то в коридоре стоит страхующий от случайных свидетелей. И его речь отчасти предназначалась и для друга.

— Всё, что от тебя нужно, — продолжил Сергей, видя мое молчание, — официально заявить в Дуэльный комитет, что это ты отзываешь вызов. По… по состоянию здоровья, например. Или в связи с учебной нагрузкой. Любая причина сойдет.

Я посмотрел ему прямо в глаза и не смог сдержаться — тихий, искренний смех вырвался у меня. Не злобный, а скорее удивленный.

Ростовский нахмурился, его щёки покрылись густым румянцем.

— Ты чего? Это серьёзное предложение. Семьдесят тысяч — не шутки. Для любого аристократа значительная сумма. Кто откажется от таких карманных денег?

— Именно поэтому и смешно, — я отложил меч на стойку у стены и снова повернулся к нему. Руки сцепил за спиной и начал медленно приближаться. — Тебе, похоже, невдомёк, Ростовский. Мне нужны не деньги в этих дуэлях.

Парень начал понемногу пятиться.

— Как это не деньги? — он не понял. Его мир явно вращался вокруг финансовых возможностей, долгов, статусных покупок. — Это же целое состояние!

— Для кого-то — да, — согласился я. — Для меня же эти дуэли на деньги — всего лишь… развлечение, спорт. Мне нужны противники, разные и интересные. Кто меня искренне ненавидит и готов выложиться на максимум во время поединка.

Сергей замер, и злость в его глазах стала ледяной и острой. Я же начал обходить его по дуге.

— Ты… Ты просто зазнавшийся выскочка! Ты думаешь, ты непобедим? — прошипел он.

— Ты так и не понял? — усмехнулся я. — В этом вся суть. Найти того, кто сильнее, и победить. А если проиграю — это лишь заставит меня развиваться дальше и набирать мощь. Смекаешь? Я не отступлю. Сколько бы ты ни предлагал — сто тысяч, двести — ничего не изменится. Мне важнее испытать свои силы. А денег у меня и так предостаточно.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Видно было, как в нем борется ярость, желание что-то крикнуть или даже броситься в драку, и остатки прагматизма, говорящие, что это бессмысленно.

— Хорошо, — выдохнул он, отступая на шаг. Его взгляд стал предсказуемо угрожающим. — Запомни сегодняшний день, Стужев. И свои слова. Ты о них пожалеешь. Не сегодня, так завтра. Однажды ты будешь мечтать о такой возможности — просто взять деньги и отступить. Но её уже не будет.

Он резко развернулся и зашагал прочь. Глупец, он так и не понял, что это мне и нужно. Гнев других делает меня лишь сильнее.

Подошло время судилища. Это был не кабинет отца, а домашняя библиотека. Платон Борисович сидел за массивным дубовым столом, его лицо было словно высечено из гранита — ни тени эмоций. Как ожидаемо. Весь грозный из себя. Ещё бы это хоть что-то значило на самом деле. Кроме отрепетированного годами сурового образа и ауры высшего магистра в нём не было ничего.

Справа от него, словно поверенная, сидела Лиза. Её облик так и кричал: «я требую ответа!». Сама оскорблённая невинность и холодная уверенность в собственной правоте.

Я находился слева, у окна, спиной к свету, наблюдая.

Ощущая себя явно не в своей тарелке, в стороне стояли линейкой четыре служанки. Старшая экономка, горничная Лизы и ещё две девушки в обычной одежде, не форме слуг.

Ульяну привёл дворецкий и оставил стоять посреди комнаты. Сам он занял позицию возле двери.

Согнув спину, обвиняемая казалась совсем маленькой. За два дня она заметно схуднула, но тёмное платье топорщилось на ней, придавая вид угловатой тумбочки. Да, она далеко не красавица, но мне дороже многих. От её обречённого вида сердце сжалось в тиски.

— Платон, я просто не могу прийти в себя, — начала Лиза, её голос был шёлковым, дрожащим от якобы подавленных чувств. — После всех этих лет доверия… Моя брошь, твой подарок… Федя Игнатьевич нашёл у неё, под матрасом.

Секундная тишина, отец посмотрел на стоящего у двери дворецкого.

— Всё как и сказала госпожа Елизавета Андреевна, — подтвердил Федя.

Вновь непродолжительная тишина. Ульяна вздрогнула.

— Я не брала, господин, — тихо, но чётко прозвучал голос обвиняемой. Она бросила уверенный, но быстрый взгляд на главу дома. — Никогда в жизни чужого не брала.

После этих слов будто сдулась и вновь опустила глаза в пол.

— Комната общая, не запирается, — сказал я, выждав короткую паузу. — Подложить мог кто угодно и когда угодно.

— Подложить? — Лиза изогнула бровь. — И кто же, интересно? Кому ещё могла быть нужна эта дорогая безделушка? Ты намекаешь на кого-то из недавно нанятых слуг? Слышала, несколько уволились на следующий день, но мы пока задержали их выплату.

Намекает, что имеет давление на моих потенциальных свидетельниц? Пусть заблуждается и дальше.

— Утверждения — не доказательства, — сказал я спокойно. — Есть свидетельские показания. Мы ведь для этого собрались здесь? Узнать правду.

Лиза замерла на долю секунды, но её улыбка не дрогнула.

— Показания? Чьи? Твоих подкупленных прихвостней, Алексей?

Я проигнорировал её и посмотрел на Платона Борисовича.

— Отец, разреши.

Тот медленно кивнул, один раз. Его взгляд был непроницаем.

Я посмотрел на Катю и указал ей рукой пройти вперёд. Что она и сделала, встав рядом с Ульяной.

— Катя, ты ведь понимаешь, что ещё официально находишься на службе у Платона Борисовича? — она кивнула, нервничая. — И ты должна поклясться, что не соврёшь своему прямому работодателю.

Сбивчиво, дрожащим голосом она поклялась, а затем рассказала всё, что видела. Затем выступила Анфиса, так же поклявшись в том, что говорит правду. Одна сообщила, что встретила Агафью с платком в руке в коридоре, а другая, что видела, как та кровать Ульяны поправляла.

Когда они закончили, я махнул рукой:

— Прошу, выходи вперёд, Агафья. Уверен, ты хочешь высказаться по данному поводу и прояснить это недоразумение.

Агафья вышла важно, с достоинством, поправляя отглаженный передник. Она посмотрела внезапно не на Платона, а на Лизку:

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, перед лицом нанявшего меня господина Платона Борисовича, — ее голос звенел фальшивой гордостью.

Она начала рассказывать отработанную историю: о том, как с самого утра занималась инвентаризацией в кладовой, как отчитывала дворника Мишку за неубранную листву на центральной аллее и уж никак не могла оказаться в общей комнате в то время.

— Да и с чего бы, Платон Борисович? — она, наконец, повернулась к хозяину. — У меня своя комната. Какое мне дело до постелей других слуг?

Именно тут я, до сих пор молча наблюдавший, мягко, почти вежливо, вклинился:

— Вопрос, Агафья. Почему, давая показания, ты всё время смотришь и обращаешься к Елизавете Андреевне? Ты служишь ей или моему отцу? Перед кем должна отчитываться?

Это был точный, холодный укол. Агафья замерла, растерянность мелькнула в ее глазах. Она резко повернулась к Платону Борисовичу.

— Я… я просто… — и она начала ту же историю сначала, но уже сбивчиво, таращась в суровое лицо господина, а оно умело вселять дрожь. Особенно если лгать. Её уверенность куда-то испарилась, голос стал ниже, в конце фраз появилась предательская дрожь.

— Своя комната, говоришь, — продолжил я, будто размышляя вслух. — Интересно. Насколько я помню наше типовое приложение к договору слуг, сначала все живут в общей комнате, затем отработавшие год — в комнате по двое, больше пяти лет — получают отдельное помещение. Так ведь?

Агафья нахмурилась, но подтвердила мои слова.

— Странно, — удивленно покачал я головой. — Ульяна служит четверть века. Катя и Анфиса — по одиннадцать лет. Почему же они до сих пор в общей? Это что, особая привилегия? Или, может, способ показать, кто здесь действительно дорог, а кто — на бесправном положении? — я махнул рукой. — Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся к делу. Агафья, что же ты делала в общей комнате слуг в то утро? Может, тебя кто-то… попросил туда зайти?

Слова повисли в воздухе. Агафья, зажатая в тиски волнения и страха, на секунду потеряла бдительность.

— Всё так, госпожа Елизавета… — она выпалила и тут же осеклась, широко раскрыв глаза, полные ужаса. Рот остался приоткрытым.

— Что «госпожа Елизавета»? — мягко, но уверенно улыбался я. — Попросила тебя зайти? Зачем?

Агафья стояла, как статуя, только губы ее слегка вздрагивали. Она не могла выдавить ни звука.

— Алексей! — вспыхнула Елизавета, вскакивая с места. — Ты специально запугиваешь и путаешь служанку! Это низко! Если уж нужны показания, пусть Галя, моя личная горничная, скажет! Она не первый раз отпрашивалась у меня на выходной, и всегда на замену приходила Улька! Интересно, почему?

— Галя, — Платон Борисович произнес это слово тихо, но так, что девушка вздрогнула. — Смотри на меня. Говори.

Галя шагнула вперёд и попыталась встретиться с взглядом хозяина и не смогла. Она открыла рот, но издала лишь беззвучный шепот, будто язык ее онемел от страха. Она беспомощно замотала головой.

— Вижу, свидетели со стороны Елизаветы Андреевны как-то теряются, — констатировал я. — Тогда, может, позовём того самого дворника Мишку? Подтвердить твое алиби насчет листвы?

Мишку, рослого парня, в библиотеку позвал дворецкий. Все слуги сейчас находились за дверью. Я настоял на такой мере, охранял их Василий. Миша поклялся говорить правду, честно глядя в лицо Платону Борисовичу.

— Ругала тебя Агафья в то утро за листву? — спросил я, прекрасная зная, что такого события не должно было быть.

Агафья решила раскашляться. Я даже удосужился встать и налить ей воды.

— Нет, молодой господин, — искренне удивился Мишка в это время. — Листва давно опала и убрана, нечего собирать было… — он покосился на экономку, которая сверлила его тяжёлым взглядом, не спеша отпивать воду из стакана, что я ей подал и уже вернулся на место. В любом случае, парень закончил и смолк.

Я взглянул на отца:

— Думаю, тут всё ясно. Прошу удалить всех, кроме Агафьи и Ульяны. И… Елизаветы, разумеется.

Когда дверь закрылась за последним слугой, пространство кабинета стало камерой. Я подошел к Агафье вплотную.

— Кража и подлог — это не просто проступок, — сказал я, не повышая голоса. — Это уголовное дело. Кто дал тебе брошь? Кто просил подложить?

Агафья молчала, стиснув зубы, смотря в пол. Она упрямо не издавала ни звука.

— Хватит! — громко сказал Платон Борисович, поднимаясь. Его лицо было полно разочарования. — Агафья, Ульяна. Вы обе уволены без рекомендаций. Зарплата будет выплачена до конца месяца. Выезжайте из поместья до вечера.

Этот приговор прозвучал как гром. И тогда Агафья рухнула. Не в ноги к Платону Борисовичу, а к Елизавете.

Я тем временем преградил дорогу отцу:

— За что увольнять Ульяну? Её оклеветали!

Но мои слова утонули в воплях Агафьи. Она обхватила ноги Лизки, прижалась лбом к шёлку платья.

— Госпожа! Родная! Защити! Ведь я всё делала, как вы говорили! Вы же обещали! Вы сказали, что Ульяну выгонят, а я…

Елизавета отшатнулась, как от гадины. Резким движением она высвободила подол, лицо ее исказилось от гневного презрения.

— Врёшь, тварь! Лжешь! — её визгливый голос заполнил комнату. — Это он тебя подкупил! Алексей! Всё это его грязный спектакль! Они в сговоре! — она ткнула пальцем в мою сторону. — Чтобы очернить меня! Он всегда меня ненавидел!

БАМ!

Платон Борисович со всей силы ударил ладонью по столу. Массивное дерево глухо ахнуло, зазвенел хрусталь графина, из которого недавно я наливал воду Агафье. Воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Отец использовал какой-то навык, так как мне стало тяжело дышать, а служанки побледнели ещё больше. Я кинулся к Ульяне, так как та качнулась от слабости.

Не сказав больше ни слова, не глядя ни на кого, Платон развернулся и вышел из библиотеки. Тут же стало легче, появилась свобода дышать. Тяжелые шаги его гулко отдавались в коридоре, удаляясь, пока совсем не стихли. Федя Игнатьевич испуганно заглянул к нам через открытую дверь. Агафья рыдала.

Елизавета, тяжело дыша, метнула на меня взгляд, полный ненависти. В помещении ощутимо похолодало.

— Ты думаешь, ты победил? — её шёпот был полон ненависти. — Это только начало, щенок. Начало войны.

— Войны в семье быть не может, Елизавета Андреевна, — сказал я тихо, глядя на неё сверху вниз. — Или ты хочешь падения рода Стужевых? Ради своей гордыни?

Её лицо исказила гримаса бешенства. Вся её светская маска рухнула, обнажив озлобленную, мелкую душу.

— Как ты смеешь мне угрожать⁈ — закричала она, уже не сдерживаясь. — Безродный выскочка! Бастард! Ты ничего не значишь!

Я не стал ничего отвечать. Лишь крепче приобнял всё ещё стоявшую ссутулившись Ульяну и повёл к двери. Не зря создал нейтральный щит, так как в спину нам полетел графин, разбившись о него и не причинив никакого вреда.

Моя старушка вздрогнула и благодарно посмотрела на меня. В уголках её глаз были капельки слёз.

Отец показал всю свою гнилую суть. Я ещё собирался поговорить с ним, но, зная его, вряд ли он изменит решение. Ему проще избавиться от факторов, которые, по его мнению, вносят раздор. Вот только он будто в упор не видит главной проблемы. И это печально.

Я не хочу больше быть главой этого гнилого дома. В этот вечер, помогая Ульяне собирать вещи, в голове крутились нехорошие мысли.

Главная проблема в том, что я сам стану безродным бастардом. На обучение мне денег хватит, но вот Василий… Он или так же лишится всего, или останется с моим отцом, в этом проклятом доме.

Но что мне делать? Титул получить не так просто. Для меня выход в Разломе. Выслужиться там, проявить героизм, за который, возможно, смогу выбить себе титул. Точнее, земли, предприятия. Аристократам давали такое за верную службу. А уже к подобному имуществу и боевым наградам я мог требовать себе новую фамилию с титулом.

Вот только Разлом далеко, да и я буду там лишь практикантом, а не полноценным военным. Конечно, это особый отряд «Грозовые волки», у них должны быть исключения, на которые я мог бы понадеяться.

С другой стороны, в Московской губернии проживал род Жаровых. Да, я им седьмая вода на киселе, но у меня был дар огня. Для них вполне возможно взять меня, как бастарда, усыновить. Вот только, захотят ли они связываться с этим? Я ведь о них совершенно ничего не знал. А так скачок сразу из баронов в графья — было бы неплохо. А уже внутри постараться заслужить пост главы рода. Женитьбой или ещё как-то — остальное мелочи.

В любом случае, варианты у меня были. И уже сейчас можно готовить себе площадку для низкого старта.