Хейтер из рода Стужевых, том 5

Глава 3

Я сидел в архивной комнате, передо мной были разложены страницы дневника моего прадеда по материнской линии — Андрея Ивановича Жарова. Это последнее, что я прочёл из той коробки.

Увы и ах, мне не удалось найти и намёка на то, что дар его являлся каким-то необычным. Как раз наоборот, он гладко шёл по обучению, которому в дневниках внимания уделялось меньше, чем любовным победам и тому, как он раскатал очередного надуманного врага. Дед любил всем и каждому доказывать свою правоту, а основа для этого, как правило, — дуэль.

Оказалось, отец не просто так презирал деда Андрея, видя в нём позёра и пустозвона. И был прав, по сути. Среднего уровня маг огня с раздутым самомнением.

Я много прочитал и о своем отце, Платоне. Для прадеда Андрея он был, в первую очередь, разочарованием: тот хотел видеть во внуке продолжателя — мага огня. Но не вышло. Зато прадед обожал свою дочь, мою бабушку. Её побег к «недостойному» Стужеву Борису (моему деду), простому «провинциальному барону», стал для графа Жарова ударом. «Как она могла⁈» — строчка за строчкой повторялось в его записях. Ведь они — графский род из Подмосковья, могла бы найти себе кого и подостойнее.

Но, несмотря на обиду, связь он не прерывал, в отличие от остальных членов рода Жаровых. И как минимум раз в год наведывался в гости на недельку. Его не выгоняли, хоть он и был вечно брюзжащим вредным стариком. Думаю, именно здесь, в доме дочери, которую он так и не смог перестать любить, прадед позволял себе быть уязвимым — и записывал свои настоящие мысли, без графского лоска. Которые, возможно, ему было бы неуместно показывать другим членам рода. Так они и оказались здесь.

И всё же, я не зря потратил своё время. В записях было много подсказок для меня по магии огня, которые сам дед считал мелочами, совсем не тайнами, и делился мыслями о них.

Также было в них кое-что ещё. Его восторг по поводу того, как он прорвался на уровень подмастерья в двадцать пять лет: «…прорыв через „пепельный барьер“ лежит не в усилении пламени, а в его полном отрицании. Мгновенное сжатие, коллапс сердечника со скоростью мысли. Превращение активного горения в потенциал абсолютного нуля, и лишь затем — контролируемый взрыв НОВОГО качества. Ключ — не мощь, а переворот. Инверсия. Смерть стихии как условие её возрождения на уровень выше…»

Отчасти похоже на бред, если смотреть без контекста. Но я прочёл все дневники и привык к своеобразной манере дедушки выражаться. Это были его прямые мысли о том, что с ним реально произошло. И что это отличалось от того, к чему его готовили в роду.

Суть не в том, чтобы жечь сильнее, а в том, чтобы на миг перестать жечь совсем, когда этот пик будет достигнут. Схлопнуть всё в точку. Создать внутри себя вакуум, абсолютный холод, и уже из этой пустоты родить пламя иного порядка. Пламя дара не само преобразуется во что-то новое, а будто перерождается. Сердечником же он называл свой дар, как я свой — свечой. Что значит для свечи «схлопнуться в точку»? Не потухнуть, а… вобрать в себя всё пламя, весь свет, стать раскалённой точкой фитиля перед тем, как вспыхнуть с новой силой?

Звучало жутко. И до боли знакомо. Ведь я уже почти терял так дар, когда он чуть было не потух. Это случилось во время первого поединка с Марией. Интересно, а я, случайно, тогда не поднялся на первую звезду неофита? Ведь звучало довольно похоже. Тогда же я ощутил свой источник впервые, когда дед с первого дня пробуждения дара ощущал его.

Что ж, никто не пройдёт этот путь за меня. Я рождён в роду магов льда, у нас нет таких специфичных знаний, потому Марии проще стать сильнее. Но в итоге сильнее стал я.

Надо бы попросить у отца доступ и сравнить с прорывом для мага стужи, вдруг будут состыковки? А ещё у деда был список нужных препаратов, он мне тоже пригодится.

Воскресный ужин был на удивление тихим, церемонным и вместе с тем невыносимо скучным. Стол ломился от ресторанных изысков, которые приготовил наш Егор с помощью Настасьи. Но аппетита прибавляло не это, а гнев мачехи. Она бросала на меня холодные взгляды весь ужин и явно злилась, что я ощущаю себя свободно. Что сижу с гордо поднятой головой, ем с удовольствием и не испытываю страха или стыда перед ней. И не стесняюсь смотреть на неё. Помнится, прежде она запрещала разглядывать себя, причём одевалась-то всегда вызывающе, подчёркивая свою женственность.

На самом деле меня душила атмосфера, царившая дома. Если бы мой дар не питался от чужого гнева, я бы и правда ощущал себя подавленным. Возможно, желание жить в общежитии было поспешным? Мария вот дома находилась и туда не заселилась, хотя койко-место ей выделили, ведь иногда занятия затягивались допоздна.

Тишину, нарушаемую только звоном приборов, первым разбил мелодичный, заботливо-тревожный голос Елизаветы.

— Алексей, милый, я всё не могу перестать волноваться, — начала она, откладывая вилку. Её глаза, полные холода, были прикованы ко мне. — Эти твои дуэли… С третьекурсником! Да ещё и не с одним, как я слышала. Это же безрассудство. Здоровье ведь может и пошатнуться, это не обычная драка. Так рисковать в магическом бое с артефактами…

Она сделала паузу, сокрушительно вздохнув и покачав головой. А взгляд украдкой метнулся к главе рода. Она явно давала возможность словам просочиться в сознание Платона, который методично и безразлично уничтожал порцию жаркого, уткнувшись взглядом в тарелку, будто там были написаны мировые тайны.

— И не только здоровье, — продолжила Елизавета, так и не дождавшись реакции мужа и слегка понизив голос, придавая ему оттенок конфиденциальности. — Репутация рода — вещь хрупкая. Особенно в такое время. Скоро перераспределение квот на госзаказы, нашему роду нельзя проявлять слабость. Поражение в публичном поединке… Это отметина не только на человеке, но и на фамилии. Платон, ты же понимаешь, о чём я?

Она бросила взволнованный взгляд на отца, пытаясь втянуть его в свою игру. Но Платон Борисович лишь поднял глаза от тарелки, медленно прожевал, кивнул неопределённо и снова углубился в изучение кулинарного шедевра. Банальное «да, дорогая». Не более. На его каменном, отрешённом лице не дрогнул ни один мускул.

Я сдержал улыбку. Просто отец знает мой реальный ранг, как и то, что я прошёл летом жёсткий курс бойца Разлома. Ему попросту не о чем волноваться, вот и молчит, отгородившись от жениных интриг стеной из жаркого и собственного спокойствия.

Мачеха, не получив поддержки, плавно перевела фокус.

— Мария, дорогая, ты же тоже переживаешь за братца? В академии ходят разговоры… Наверное, тебе неловко от всех этих пересудов?

Сестра, сидевшая напротив меня, вздрогнула, будто её укололи булавкой. Она замерла, так и не насадив кусочек мяса на вилку, не поднимая глаз. Я видел, как её пальцы сжали ручку прибора до белизны.

Ей отчаянно хотелось, чтобы я проиграл. Но где-то в глубине, сквозь наносную ненависть, пробивался холодный рассудок: она видела, как я изменился. И её победил, и Рожинова. И на десятках других дуэлей. Проигрыш для неё уже не так очевиден, как для матери.

— А? Что? Прости, мама, я задумалась. Очень вкусное жаркое, — выдавила она наконец, избегая взгляда и матери, и моего.

На прекрасном лице Елизаветы мелькнуло мгновенное разочарование, сменившееся ледяной, осуждающей вежливостью. Её дочь подвела, не стала союзником. Она снова осталась одна на поле боя, который сама же и развязала.

Мне стало почти жаль её. Почти.

Я отпил воды, поставил бокал со звонким стуком, который заставил всех на секунду встрепенуться.

— Дорогая Елизавета Андреевна, — начал я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой натянутой тишине. — Искренне тронут вашей заботой. Но не стоит так тревожиться. Со здоровьем у меня всё в полном порядке, и, уверяю вас, так и останется. Что же касается чести рода Стужевых… — я позволил себе лёгкую, уверенную улыбку, которая, как я знал, раздражала её больше прямых слов. — Я считаю своим долгом её приумножить, а не запятнать. Беспокойство ваше хотя и мило, но совершенно излишне. Я знаю, что делаю.

Она замерла. Её глаза, такие тёплые мгновение назад, стали острыми и холодными, как осколки льда. В них читалось чистейшее раздражение от того, что её тонкие намёки разбились о каменную стену моей уверенности. Что отец проигнорировал её выпад, а дочь струсила. Что её попытка исподволь очернить меня, выставить безрассудным юнцом, потерпела крах. А гнев её лился в меня ровным тёплым потоком, затмевая Марию.

— Ну, раз ты так уверен… — произнесла она, и в её голосе впервые за вечер появилась тонкая металлическая нотка. — Конечно, мы все будем за тебя болеть.

«Конечно, — мысленно повторил я, вставая из-за стола. — Будете. Каждый по-своему».

Я попрощался, кивнув отцу, который, наконец, оторвался от еды и ответил мне коротким, но поддерживающим взглядом. В нём не было ни тревоги, ни одобрения, а лишь знание. Этого для меня более чем достаточно.

Выходя в прихожую, я слышал за своей спиной звенящую тишину и тихую просьбу к Петру есть аккуратнее. Катя, как всегда, существовала в своем мире и не замечала подводных течений за столом. Её волновал лишь её сын. У меня всё больше складывалось ощущение, что она в этом доме — предмет мебели, а не живой человек.

Дорога до общежития обещала быть приятной от распирающей меня энергии. Прохладный вечерний воздух был куда слаще любого десерта с того стола, который хотелось кинуть в лицо этой курицы Лизки. Возомнила из себя невесть что, хозяйкой дома и положения. Разумеется, она будет ещё неоднократно пытаться очернить меня в глазах отца, чтобы выдвинуть на первый план своего сына. Но на что она надеется? Ему ещё шесть лет до пробуждения дара.

Вася уже дожидался меня у главных ворот и помахал рукой с улыбкой на лице. Он, кстати, стал в последнее время более раскованным. Видимо, зря я боялся, что новая обстановка тяжелее отразится на нём. Ещё ведь и разлука с любимой бабушкой. Но, к моей радости, то были пустые опасения.

После фехтования и душа я направился в академический корпус, спеша на очередное занятие. Мы с Васей заселились вместе, как было в Тамбове, но сегодня он ушёл раньше.

Мысли мои витали вокруг завтрашней практики по стабилизации многослойных барьеров — тема капризная, требующая идеальной концентрации.

Впереди было нечто вроде ниши сбоку, там располагались скамьи. По моим наблюдениям, там любили собираться девушки большими компаниями на переменах. Вот и сейчас я услышал голоса до того, как поравнялся с ними и смог увидеть сплетниц.

До моих ушей донёсся громкий шёпот, в котором явственно прозвучало: «…Стужева». Я замер, прислушиваясь. Если поливают мою фамилию грязью, это повод для вызова на дуэль, либо требования компенсации. Рубль копейку бережёт, как говорится.

Три девушки третьекурсницы активно что-то обсуждали, даже не услышав мои шаги. Одна, с взволнованно блестящими глазами, тараторила, чуть ли не на ухо подружкам, но достаточно громко, чтобы я также мог услышать каждое слово:

— … клянусь, она сама мне говорила! Видела своими глазами! Сегодня утром, в старом крыле, у библиотеки. Виктор и Мария, которая именно Стужева, наша, баронесса! С кафедры стихии льда. Целовались. Взасос, представляешь?

Две другие фыркали, не веря.

— Да брось, Анечка, — сказала брюнетка с едким смешком. — Хомутов? Со Стужевой? Он её, кажется, еще год назад бросил. Он же меняет девушек, как перчатки. С самого первого курса. И никогда не возвращается. Наши все уже его знают, только наивные младшие могут ему верить. И чтобы он внезапно с одной из бывших снова замутил? Не верю!

— Может, она сама напросилась? — язвительно добавила третья. — Все же знают, как она за ним по пятам ходила, в рот заглядывала, как он красиво ей пел глупости. Бедная баронесса, совсем опозорилась тогда. Зачем ему это снова?

Во мне что-то холодно щёлкнуло. Осознание смысла слов накрыло волной ледяной, тихой ярости. Не за честь семьи как таковой, я не уделял ей столько внимания, как привыкли в этом мире. Мне было обидно за Марию, за её глупость, за ее вечное, жалкое падение в одну и ту же яму. Я просто видел очередную жертву — и это раздражало куда больше. Вот что у этих женщин в голове вообще⁈

Я шагнул из-за угла, и моя тень упала на них. Девушки вздрогнули, как стайка испуганных воробьев. Та, что сплетничала — Анечка — увидела моё лицо и побледнела, сразу поняв, что я все слышал. Брюнетка, та, что говорила про «опозорилась», ахнула и встала со скамейки, отойдя чуть в сторону. Возможно, хотела сбежать, но в итоге решила не бросать подруг в беде.

— Кто, где, когда и с кем видел мою сестру? — холодно сказал я. — Мне нужно всё знать наверняка.

Девушки сориентировались через пару секунд, Анечка так же поднялась со скамьи, делая вид, что меня здесь нет.

— Пойдёмте, девочки, нам пора.

Я не стал тратить время на погоню. Моя рука, будто сама собой, схватила запястье «свидетельницы», Анечки. Хватка была железной, не оставляющей сомнений в намерениях.

— Правда? — мой голос сочился сарказмом. — Тогда лучше поскорее ответить на мои вопросы, чтобы точно никуда не опоздать.

— От… отпусти! — вырвалось у нее, в голосе прозвучал визгливый испуг. — Ты не имеешь права! Я тоже баронесса, Волынская! Я тебе не какая-то дворянка или простолюдинка, понял?

Мне даже смешно стало. О, ужас, баронесса! Как будто это меняет суть того, что она — сплетница с длинным языком. Тут титул значения не имеет, все мы, люди, одинаковы.

Она попыталась вырваться, но я лишь сильнее сжал ее руку. Не больно, но так, чтобы она поняла: пока я не получу ответа, никуда она не денется.

— Это моя сестра, — произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Мне важно знать правду. Ты сама видела?

Ее напускная гордость дрогнула. Она метнула панический взгляд на подруг, но те отводили глаза, одна уже медленно пятилась к выходу из ниши. Баронесса осталась одна, по сути, никто из подружек не спешил ей на выручку.

Девушка нервно сглотнула, и ее плечи обмякли.

— Нет… не я, — прошептала она, наконец, опустив глаза. — Это… знакомая моей кузины видела. Но она клялась, что это правда! Честное слово!

Я выдохнул смешок.

— Конечно, правда. Как и то, что ты только что «сама видела» и «тебе сама говорила». Очень убедительно, баронесса Волынская.

Покачав головой, я разжал пальцы. Она тут же отдернула руку, как от огня, и прижала ее к груди, на лице — смесь страха, унижения и зарождающегося гнева, который я так же ощутил.

— Как ты смеешь! — выдохнула она, но уже без прежней силы, голос дрожал.

Я не стал ничего отвечать. Просто развернулся и пошел прочь, оставив их в коридоре. Возмущения за спиной поглотил звонок на пару.

В моей голове стучало только одно: «Целовались. У библиотеки. Сегодня утром».

Значит, после всего, что произошло с Хомутовым, после всех его низких поступков и обмана, после всех запретов, она снова его простила и подпустила к себе.

Я стиснул зубы до хруста. Её инфантилизм был предсказуем и оттого раздражал вдвойне. Но он… Он что, всерьёз решил, что его безнаказанность распространяется и на мою семью? После той истории? Либо его самоуверенность достигла точки кипения, либо он задумал какую-то грязную игру. Неважно. В любом случае, он совершил последнюю ошибку. Что ж, раз у него атрофировался инстинкт самосохранения, его придется стимулировать. Больно.

Перед взглядом встала наглая, самоуверенная рожа Виктора. Осталось два дня, и я сотру ухмылку с его лица. Покажу, что его уверенность, будто ему всё дозволено, не стоит и ломаного гроша. Вздумал, что может плевать на нашу семью, на нашу репутацию, на чувства моей сестры? Просто чтобы потешить свое уязвленное эго? Что не смог поиметь баронессу на спор? Вот ведь мелочный ублюдок, вцепился, как пиявка, и всё на что-то надеется!

Сплетни, скорее всего, правда. Или полуправда, слегка приукрашенная. Но дыма без огня… Да и зная Марию, я вполне мог поверить, что она могла его простить, ведь такое было уже однажды. Да и я заметил, как она изменилась, вернувшись под влияние матери. И опять всё по-старому.

Я вошёл в аудиторию, извинившись за опоздание. Препод кивнул, и я занял своё место. Вася сразу же заметил моё состояние.

— Что случилось? — шепнул он, сведя брови и озабоченно смотря на меня.

Я отмахнулся от него — потом.

Нужно встретиться с Марией и поговорить. Она обязательно расколется под моим напором. Уверен, что достаточно хорошо её знаю для этого. Какая там у неё следующая пара?