Харза из рода куниц

Глава 6

Тимофей вынырнул из воспоминаний. Или это не воспоминания? Неестественность сплошная! Словно книгу читаешь: пока страницу не открыл, что там — неизвестно. Но зато потом сразу блоком осознаешь все содержимое. Так что и не чтение…

С Барчуковским наследием проще было. Именно воспоминания, хоть и такие, что лучше забыть. А здесь… Но надо, Тимоха, надо! Никто, кроме тебя! Хлебнуть чайку, и вперёд. Чай тут странный, явно местные травки намешаны. Бодрит так, что глаза на лоб лезут и уши сворачиваются. Курильский чифир, какой-то.

Тимофей встал, потянулся до хруста. И решил, что продолжать разбираться с информацией можно и лёжа. На кровати. Или в кресле. Чтобы задница не затекала на скамейке. И так квадратная и деревянная. Можно вместо щита применять, если вдруг понадобиться «на адрес» к злодеям заходить.

Кивнул сестрёнке:

— Что-то срочное есть?

Та пожала плечами:

— Ничего. Пленных по подвалу рассадили. Сидят, ждут. Каменев приехал.

Тимофей напряг память. Виктор Каменев был начальником охраны в Рудном. Сам начальник, родной брат в заместителях, племянник туда же рвётся. Развели, понимаешь, семейственность! Но мужик толковый, надо поговорить.

Двинулся к особняку и упёрся в сидящего прямо на тропе медведя. Или ведмедя, обычных медведей на Кунашире нет уже давным-давно. Кто не эволюционировал, тот вымер. Или на Шикотан уплыл.

Ведмедь смотрит на тебя, читатель, как на вероятного собеседника.

— Ну, и с какой стороны тебя обходить? — спросил Тимоха, глядя на мохнатый затылок.

— Да с любой, — медведь обернулся, уставился на человека черными блестящими глазками, а у Харзы в голове раздался приятный бас. — Я не суеверный.

— Спасибо, — усмехнулся Куницын.

— Смотри-ка, вежливый, — удивился ведмедь. — Барчук пнул бы.

— И не боялся, что в ответ прилетит?

— Знал, что я сынка Матвеевского не трону. Хоть и паскудный парнишка, а своя кровь, кунаширская. Да и что мне его пинок? Белоножка сильнее кусает.

Харза, не понаслышке знавший гадостность мошки любого калибра, кивнул понимающе — злобная грызучая насекомая всяко больнее, чем человеческий пинок. Еще и от худосочного парнишки!

— Звать-то тебя как, не суеверный?

— Мишаком. Но ты Потапычем зови. Люди это имя любят. Всех наших Потапычами зовут, даже ведмедиц.

— Гляжу, моя тайна тут каждому известна.

— Не каждому, — Потапыч почесал нос правой лапой. Смотрелось забавно. — Люди не знают. А мы зря языком не трепем.

— А чем вообще занимаетесь?

— Сидим на берегу океана и ждём, когда прибой принесёт труп врага.

Ого! Начитанный мишка!

— И как?

— Пока не принесло. Мало у меня врагов. Считай, что и нет настоящих. Да и зачем мне вражеский труп? Кетину бы килограмм на пять. Или кашалота. А лучше туриста… — ведмедь мечтательно закатил глазки.

— А Наталья говорила, вы людей не жрёте, — хмыкнул Тимоха.

— Да разве ж туристы — люди? — возмутился Потапыч, всплеснув лапами.

Куницын рассмеялся:

— Полезного рассказать можешь чего?

— Насчет полезного поговорить, это я могу! Сейчас чужих на острове нет. Но скользкие мешки трепались, что в море на северо-западе всю ночь какие-то большие громкие лоханки крутились, но близко не совались.

— Котики трепались?

Ведмедь поморщился:

— Котики — шмотики, антуры — шмантуры… Я в сортах сивучья не разбираюсь! Жопа мокрая, рук и ног толком нет, хвост, как у рыбы. Тьфу! Даже представлять противно! Я к ним в гости не хожу. Птички в клювах принесли.

Влезать в сложные отношения ведмедей с тюленями у Куницына не было ни малейшего желания.

— Молодцы, всем спасибо. Тебе как проще, чтобы я просил или приказывал?

Мишак кивнул, дернул ухом — мол, плевать мне, хоть нижайшим повелением требуй.

— Я пойду с делами разбираться, а ты это, — Тимофей кивнул в сторону Наташи, всё так же безучастно сидевшей в беседке, — присмотри, будь другом. У неё в любой момент может крышу сорвать. По всем раскладам давно пора, а она все держится.

— А по-твоему, на кой хрен я тут сижу? — хмыкнул ведмедь. — Присмотрю, как иначе! Иди, беги, лети и, вообще, занимайся. Суетливые вы, люди, слов нет!

Виктор ждал в малой гостиной, сравнительно не пострадавшей в ночном бою. Пока Тимофей спал, подтянувшиеся из посёлка люди убрали трупы и замыли кровь, но пулевые отметины на стенах никуда не делись, как и выжженые взрывами проплешины. Старший Каменев был похож на брата. Только без усов, да постарше. Под полтинник.

— Приветствую, Тимофей Матвеевич, — поднялся навстречу главе рода Каменев.

Всё по этикету. Только положенного уважения не присутствовало ни на грош. Ни в голосе, ни во взгляде.

— И тебе не хворать, Виктор Анатольевич, — Куницын первым протянул руку. — Присядем! Есть мысли по происшествиям? И можно на «ты» и по имени.

— Что в море утопло, Тимофей Матвеич? Раньше вы… ты сугубо требовал.

— Раньше я мудаком был, — хмыкнул Тимоха. — В Москве часть дури повыбивали, за четыре-то года. Правда, осталось не меньше. Будем здесь к нормальному виду приводить. Что думаешь?

— Мыслей косяк, — устраиваясь в кресле, буркнул начальник охраны. — Толку меньше. Нет его, чего врать!

— Ты о том, что дело без головы осталось? Тут мы здесь и сейчас ничего сделать не можем. Отца не вернёшь. И я его не заменю. Потому и спрашиваю, что делать будем, чтобы хозяйство не развалилось?

— Тут извещение пришло, — Виктор протянул бумагу, — о войне с Алачевыми.

— На три дня позже, чем должно было, — Куницын бросил взгляд на документ. — И где оно гуляло? Канцеляристы в кабаке забыли, или в проводах фельдпочты черная дыра открылась?

Ну не помнил Барчук, каким образом эти извещения доставляют. А остальные реципиенты передать забыли. А может, ещё не добрался.

— Ну, то нам неведомо, — пожал плечами Каменев. — Хотя деньги и не такие чудеса творят. Нам уже без разницы.

— Это да. Алачевых впустили в дом, как гостей, а они… — Куницын вздохнул. — Взяли, как лохов.

— «Лохов»? Интересное слово, — вздохнул Виктор. — Только не взяли. Ты мне объясни, Тимоха, что ты тут творил. За тобой три с половиной десятка трупов и восемь пленных. Это как возможно?

— Не помню деталей, — хмыкнул Харза. — Разозлился. Ну и на будущее, Виктор Анатольевич, не трепись об этом. Вопросы будут — так ребята прибежали, помогли. И своим скажи, чтобы языки на привязи держали.

— Это само собой. А…

— А если только между нами — родовая способность. Прорезалась внезапно.

— Так у Матвея Алексеевича такого не наблюдалось. И у Алексея Артёмовича…

— Витя, когда мы воевали последний раз? На материке ещё? Так и там не помню, — Куницын хмыкнул. — Как разгребём дела, залезу в архив, выясню. А пока молчим. Чем меньше враг знает, тем спокойней спит. И чаще не просыпается. Ты скажи, кто на нас напал, и почему?

— Так Алачевы, — хмыкнул Виктор. — Полсотни дружинников с их крысой на рукаве в мертвецкой валяется.

— Здесь Алачевы, — ответил Тимофей. — Хотя и непонятно, что им за шлея под хвост попала. А на рудник?

— А на рудник — не Алачевы, — согласился Каменев. — Наёмники. И не простые. Мы трофеев набрали — мама не горюй! Стрелковка, гранатомёты, боекомплект на пару месяцев непрерывного боя. И большая часть — в катерах лежала. Там же и жратвы со снарягой немерено, всякие котелки, спальники, палатки. И, — Виктор сделал паузу, — сейф с деньгами! Золото, платина. А ещё артефакты и сами катера. Не баркасы с мотором, полноценные сторожевики третьего ранга! Новенькие! Проект «Соболь». Они парой японский корвет разберут и не поморщатся. А тут целых пять.

— Так уж и не поморщатся? — притормозил Куницын раздухарившегося охранника.

— Ну, поморщатся, — признал Виктор. — И потери возможны. Но утопят. Шикарные катера!

— То есть, стоили очень дорого. А Алачевы…

— Да за такие бабки их самих можно купить с потрохами! У них же один агар-агар в активах. Торговлю они продали. Ну и рыбка, конечно. Но по мелочи. Нет у Алачевых таких денег.

— Всё гораздо хуже, — вздохнул Куницын. — У них вообще нет денег. Одни долги. Им сейчас любая война — смерть! Даже маленькая и победная. А добавь махинации с объявлением войны и использование наёмников, и всё, нет Алачевых. И что это значит?

Виктор задумался, пожал плечами:

— Не знаю.

— Кто-то убедительно пообещал Алачевым решить все их проблемы за то, что род Куницыных-Ашеров выбьют. И нанял наёмников для захвата рудника. Не улавливаешь смысл?

Каменев покачал головой.

— Наёмники захватывают рудник. Но не удерживают, потому что случайно проплывающая мимо дружина каких-то условных Хульдыбердыевых вышибает бандитов в ноль. И берёт имущество под охрану. Для передачи законным хозяевам. А хозяев всех убили. Пока идут разбирательства, охранники начинают добычу, потому как поставки прерываться не должны. Нет добычи, нет налогов — прямой убыток Империи. Раньше или позже рудник объявят выморочным и за бесценок продадут тем же Хульдыбердыевым. А Алачевых, поймают на нарушении правил войны и финансовых махинациях. И тоже уберут.

— Каких махинациях?

— Я же говорил, долгов у них было море. Их и закрыли через подставные фирмы. И дальше на эти фирмы заводят дело по уклонению от налогов или мошенничество. А Алачевы, получавшие от них деньги, становятся главным выгодоприобретателем. Расстрельная статья.

— Запутал ты меня, Тимофей Матвеевич, — вздохнул Виктор. — Видать, хорошо в Москве учат! Делать-то нам что?

— Принимать охрану. Мартынов-то убит. Кого куда поставить — сам решишь. Если вылезут проблемы, скажешь, вместе подумаем. Пленников допрашивал?

— Мельком. Установочные данные, не более.

— Ну вот и допросим сейчас вместе. Кстати, я помню, при деде у нас родственники были. Дед Ресак, дядя Атуй… Куда они подевались?

— Так это, — Виктор замялся. — Матвей Алексеевич с ними разругался. И велел даже имен не упоминать.

— Из-за чего?

— Точно не скажу, но слухи ходили, что та ветвь была против переоборудования рудника. Считали, что от добра добра не ищут. Атуй тогда как раз рудником руководил.

— И где они сейчас?

— Хутор за Рыбачьим Станом, в Междуречье.

— Спасибо.

— Мириться поедете?

— Придется. Куда нам иначе деваться? — Куницын поёжился. Ох, наворотил папа, ох, и наворотил. — Нельзя так с роднёй жить. Да и из рода их никто не выводил. Нас и так мало. Крикни, пусть пленников заводят. Только по одному.

За пленниками Каменев пошёл сам. А Тимофей принялся листать память Матвея, удивляясь порядку изложения материала. Только что разговор шел о роде, и вдруг переключение на магию. То ли у умирающего мысли прыгали, то ли в пернатом компьютере баг какой вылез… Впрочем, магия тоже пригодится.

Само существование магии Тимофей принял легко. Может, память Барчука сработала, а может, сказалось огромное количество книг на эту тему, прочитанных в прошлой жизни. Как на дежурстве сидишь, чем еще заниматься? Или музыку слушать, или книжки читать. Фантастика сплошная, как там этот подраздел называли? Не то херуся, не то бояр-айнане. В общем, свободный поток сознания неадекватного автора. Но вылезла неожиданная польза — никчемушные ро́маны подготовили мозг к принятию необычной реальности.

В отличие от книжных магов, реальные не делились по стихиям и жанрам. Один и тот же человек мог запулить огненным шаром, а мог заполнить ванну для любимой девушки водой с льдинками. Или сначала набрать холодной воды, а потом уронить туда взрывоопасный сгусток то ли огня, то ли разогретой до невозможности плазмы? В итоге, ни воды, ни ванны, ни санузла и хорошо ещё, если от любимой что-нибудь осталось. Впрочем, если девушка ждала результата эксперимента в этой самой ванне, то кто ей виноват?

В общем, любой маг владел и огнём, и водой, и воздухом, и всем остальным, до некромантии включительно. Разница, как и со всеми способностями, заключалась в природной одарённости и качестве обучения. Чтобы достичь заметных высот, необходимо было иметь хороший запас силы, владеть солидным количеством приёмов и отработать их исполнение до автоматизма.

В зависимости от этих условий один мог с трудом зажечь свечку, а другой, не напрягаясь, сжигал целый квартал. Иногда магия выходила из-под контроля, и сожжением квартала заканчивалась попытка зажечь свечку.

Потому магов старались выловить в максимально нежном возрасте, взять под контроль и отправить на обучение. Впрочем, это касалось, в основном, магов-простолюдинов, за которыми охотились и рода, и государство. Запрет на приём в род не кровных родственников, во многом, этим и был вызван. Большинство магов рождалось у дворян, и империя старалась отжать себе хотя бы те крохи, что изначально с родами не были связаны.

Вообще-то магов рождалось много, но после отсева слабосилков, бездарей и лентяев, оставалось лишь несколько процентов действительно сильных и полезных.

Никаких официальных рангов силы не существовало, что вносило неразбериху в отношения волшебников. И осторожность с обеих сторон. Во Франкской империи лет сто назад пытались забюрократить систему. Мол, такие вот заказы давать при ранге не ниже магистра, а на такие и мастера вызвать можно. И очень быстро нарвались на недовольство родов. Не нашла поддержки у графов и герцогов идея аттестации в какой-то мутной комиссии. Для приличного герцога любая комиссия, кроме императорской, мутная. Лично император этой фигнёй заниматься будет? А кто аттестует императора? Идея умерла, толком не родившись.

В России и в Сибири об этом даже речи не шло. Хочешь называть себя мастером — называй. Хочешь магистром — пожалуйста. Архимагом — да на здоровье. Вот только, если регулярно получаешь по ушам от заведомых середняков, то будешь, в лучшем случае посмешищем. А в худшем — покойником. А кстати, кто сильнее, мастер или магистр? Не знаешь? Ну и не выпендривайся! Большинство магов за титулами и рангами не рвалось. Наоборот, предпочитало преуменьшать свою силу. При необходимости лучше «прыгнуть выше головы», чем не оправдать ожиданий.

В мире маги играли роль не столько руководящую, сколько определяющую. Для руководства обществом не обязательно быть магом, в родном мире Тимофея это было убедительно доказано всеми королями, президентами, диктаторами и прочими уборщицами. Да и здесь… Ярослава Великая магом была далеко не сильнейшим даже в лучшие годы, а уж сейчас, прожив век с хвостиком, и вовсе не могла похвастаться могуществом, но продолжала уверенно управлять страной. И столь успешно, что канцелярию завалили прошениями об изменении закона о престолонаследии в пользу девушек в возрасте от четырнадцати до двадцати лет.

Несмотря на прогресс вооружений, маги оставались костяком армии. Победа обычного человека над магом считалась невозможной априори. То, что Куницыну это удалось, ничего не доказывало хотя бы потому, что Федор Алачев магом был средненьким, а Харза в своём деле равных не встречал. И то, не попадись вовремя стул, неизвестно что бы в итоге вышло.

Технический прогресс тоже был завязан на магию. В любой сложной технике основные узлы артефакторные. Большинство из них можно создать чисто физическими средствами, но получалось хуже и дороже.

Медицина и вовсе достигла невозможных высот. Причем, лучшие результаты достигались комплексным подходом. Перелом можно вылечить, отрубив страдальцу руку и за пару месяцев отрастив новую. Чисто магический подход. Или законопатить конечность в гипс на те же два месяца. В обоих случаях руку придётся долго восстанавливать. Но если, сложить кости в нужном порядке, но вместо гипса применить исцеление, рука заработает через несколько дней. И никакого реабилитационного периода.

Ну и так далее. С магией — хорошо, без магии плохо, а нездоровые инстинкты, вроде некромантии, надо в себе подавлять. А то наоживляешь зомбей, полезут из порталов придурочные забытые боги, кто их упокаивать будет?

Но это обычная магия. Ещё в этом мире присутствовали родовые способности, о которых знали крайне мало. Только то, что каждая из них присуща только конкретному роду, передаётся по наследству и держится в строжайшем секрете.

Известно, что способность такая у каждого рода только одна.

Те, кто может пукать ароматом фиалок, не способен убивать взглядом.

Тимофей усмехнулся. И у Куницыных, и у Аширов было по одному дару. И оба перешли к Кунициным-Аширам. Первая «истина» уже опровергнута.

Вторая — родовой дар не надо тренировать, он дается в готовом виде и полном объеме. Вот только женщины Аширов учились и совершенствовались всю жизнь. Ещё одна догма пошла лисице под хвост.

Вывод напрашивался: явление существует, а остальное — сказки учёных, на оси верчёных.

А вот то, что за некоторые родовые способности, не считаясь с потерями, вырезали весь род, не щадя ни женщин, ни детей, было правдой. Никто не станет терпеть умеющих убивать взглядом. Или способных выдернуть из тела и поглотить душу другого человека, мгновенно усвоив знания и навыки убитого. И никого не остановит то, что вырвать душу из живого и здорового тела невозможно. Человека надо сначала поставить на грань смерти, а уже потом… А потом жертва могла оказаться сильнее охотника, как и вышло у Барчука с Харзой. Могут, а значит… Нет рода — нет проблемы.

Потому Куницыны тайну хранили, как зеницу ока. Сводили к минимуму число владеющих. Дар передавался от отца к сыну. Внуки от дочек не обладали роковой способностью. Потому глава рода плодил девочек, пока не появлялся наследник. А после ни-ни, то есть, со строжайшей контрацепцией и не чаще раза в год.

И, в общем, всё складывалось, пока не появился Барчук.

Отправленный четыре года назад в Новосибирский кадетский корпус, Барчук оказался в Московской магической академии, но учёбой себя не утруждал, предпочитая аудиториям и учебным площадкам кабаки и публичные дома. При весьма скромных способностях, отчисление за неуспеваемость было вопросом времени. И тут Тимошенька вспомнил о родовом даре.

Идея, что можно не заучивать часами сложные формулы и не тратить день за днем на изнуряющие тренировки, а просто подобрать подходящую жертву и получить всё сразу, нашла в Барчуке горячего поклонника.

Подходящий кандидат мельтешил перед глазами с первого курса. Федот Смирнов был пареньком тихим и стеснительным, но очень добросовестным и усидчивым. Ни с кем не дружил, по кабакам не шлялся, за девушками не ухаживал, всё время посвящая учёбе. Учился отлично и, несмотря на небольшую магическую силу, уверенно выполнял все учебные упражнения за счет точности и контроля.

Самым сложным было втянуть Федота в тусовку. Заучка отнекивался, стеснялся, но одиночество парню надоело, да и внимание родовитых однокурсников льстило. А дальше просто: тост за тостом, пьянеющий на глазах «ботаник», капелька вытяжки из аконита. И атака родовым даром. То, что Федот упал лицом в салат и не подаёт признаков жизни, в процессе гулянки заметили только через полчаса. Собственно, Тимофей и поднял тревогу, когда, хоть и с трудом, но управился с наследством убитого.

Был скандал, было следствие, но в суматохе Барчук успел засунуть склянку с остатками яда в бочонок, из которого в трактире разливали пиво. Массовое отравление чудом обошлось без смертельных случаев, и переключило следствие на далёкие от истины версии о покушении на массовое же убийство.

Барчук же планировал блистать и потрясать своими знаниями однокурсниц, не понимая, что незамеченным столь резкие изменения не пройдут, и раскрытие родовой способности станет делом техники. Но Куницыным повезло. Именно Барчука администрация академии выбрала козлом отпущения во всей этой истории. Плохо успевающего слабосилка-иностранца отчислили и выставили за границы России. Ну, в самом деле, не князя же Гагарина выгонять? Такой же, в общем, оболтус, но свой, и род очень влиятельный.

Барчук вернулся домой за день до нападения Алачевых. И в последний момент, когда его добивали ногами, совершил невозможное: вытащил Харзу аж из другого мира. Вот только жертва оказалась сильнее охотника.

Случай этот наводил на неприятные мысли. От проклятого дара Куницыным надо было избавляться. А поскольку единственным его носителем оставался сам Тимофей, то решение виделось простым и понятным. Достаточно просто не иметь детей. Точнее, сыновей, но тут ведь не угадаешь. Предки, ослеплённые аристократической спесью, жаждали обязательно родить наследника, но Харза не видел проблемы в передаче власти внуку от дочки или вообще племяннику. Впрочем, вопрос не срочный.

Зато всё стало на свои места. Семён родил Артёма, Артём родил Алексея, Алексей родил Матвея, а там и Тимофей получился. Матвей решился ещё на одного ребёнка, у остальных предков даже сестёр не было. Ветка, идущая от Оки Ашира и Варвары Куницыной, тоже особой плодовитостью не отличалась. Исправно поставляла жён основной линии и выдавала наследника. Случайно это получалось или нет, Тимофей разбираться не стал. На данный момент живы были родственники по матери: дед Тимофея Ресак, дядя Атуй и его дети: Хотене и Итакшир.

Чего добивались Куницыны, беря в жёны исключительно двоюродных сестёр, Тимофей так и не понял. Но это было не срочно, в отличие от причин ссоры, которые Матвей филину не сообщил.

Так или иначе, стоило ехать к родичам мириться. В его пользу работало недавнее возвращение после четырехлетней отлучки, против — отвратительная репутация Барчука. Сомнительное равновесие, что тут скажешь.

В гостиную вернулся Виктор. Следом двое охранников втащили и пристроили на табуретку ничем не примечательного мужика лет тридцати. Короткая стрижка, обветренное лицо, брезентовые штаны и штормовка. Рыбак? Турист? Охотник? Наёмник? Да кто угодно. Но рыбак рыбака видит издалека. А наёмник — наёмника.

Тимофей окинул пленного взглядом:

— Ну, и кто ты?

— Рыбаки мы, Ваше благородие, — мужик попытался вскочить и поклониться, но конвоиры не дремали.

— А что же у вас в катерах ни одной удочки нет?

— Так мы… — замялся пленный, — это… Не удочками ловим.

— И не сеткой, надо понимать, — хмыкнул Куницын, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Зато гранат у вас много. Глушите, значит?

Мужик молчал, не понимая, куда ведёт этот странный разговор.

— А кто у нас рыбу глушит, — продолжал Тимофей. — Браконьеры. Вить, напомни мне, что у нас положено за браконьерство на землях рода?

— Виселица, — мгновенно сориентировался Каменев.

— Вот! — Куницын поднял указательный палец вверх. — Виселица!

— Так мы же ни одной не поймали, — задёргался мужик.

— А намерение приравнивается к действию. Опять же, нахождение с запрещенными орудиями лова, приравнивается к осуществлению противозаконных действий. Законы, гранатный рыбачок, надо знать. И чтить.

— Пощади! — пленный всё-таки вырвался из рук конвоиров и плюхнулся на колени.

Тимофей дождался, когда мужика вернут с громким плюхом на табуретку, и спросил:

— А смысл?

— Но нельзя же так! — завопил пленный. — Нельзя на виселицу. У меня жена, дети! Нельзя!

— Почему? — удивился Куницын.

— Так жена же… И дети…

— Так мы же не их вешаем. Мы тебя повесим, и все. Разве не догадался?

Наступила тишина. Мужик, дергая кадыком, пытался придумать аргументы, сохраняющие жизнь.

— Я всё расскажу!

— Ты уже все и так рассказал. Вы приехали заниматься браконьерством. За это положена смертная казнь через повешение. Я могу, конечно, смилостивиться и заменить её усекновением головы. Или даже расстрелом. Хотя, патроны на тебя тратить… Ладно, штыками потренируются. Организуем колотьё чучелы[1], по канонам старой армии.

— Ваше благородие! Сделай милость! Выслушай! Не рыбаки мы! Наемники! Из отряда Петюни, то есть Сергея Петюнина! Но мы в сам отряд не входили! Нас наняли катера охранять! Мы и охраняли. А когда твоя дружина пришла, сразу сдались. Без единого выстрела!

— То есть, не выполнили условия найма, — хмыкнул Куницын. — Пользы от вас никакой. Ни украсть, ни посторожить.

— Так если чужая дружина пришла, значит, нет нанимателя. Они дружину должны были всю положить. А рабочих никого не трогать. А раз нет нанимателя, договор расторгнут.

— То есть, ты не трус, а сообразительный? Хорошо, принимается. Зовут тебя как, сообразительный?

— Мишка я! Патраков!

Харза встал и прошёлся по гостиной:

— Ну и зачем ты, Мишка Патраков, всё испортил? Было просто и понятно: браконьер. Повесить! А теперь? Бандит, напавший на моё предприятие. Теперь я должен тебя пытать, чтобы ты рассказал, кто тебя нанял, зачем, что вы собирались делать… И всё остальное. Иголки под ногти загонять, пальцы рубить, спички жечь… Ну ты понимаешь, где. Пока не расскажешь всё, что нужно, будем пытать. А ты не расскажешь, потому что ни хрена не знаешь. И я знаю, что ты не знаешь. Но пытать придется, а то ребята не поймут, — он кивнул в сторону охранников. — Они жизнью из-за вас рисковали. А потом, всё равно, повешу. Как бандита. Потому как без контракта или хотя бы имени заказчика, вы бандиты. Сколько же ты, Мишка Патраков, заставил меня времени впустую потратить?

Пленный округлившимися от ужаса глазами смотрел на Куницына.

— А знаешь, — сказал вдруг Тимофей. — Давай ты клятву на крови принесёшь, что расскажешь, честно и правдиво, всё, что знаешь, ни словечка не соврёшь и ничего не утаишь. Готов?

— Готов, ваше благородие, — закивал Патраков. — Как есть готов!

— Тогда давай руку, — Харза вспорол пленнику предплечье перочинным ножиком, — Капай кровь вот на этот камень и повторяй: «Я, Михаил Патраков, только имя истинное говори, а то клятва тебя сразу убьет, клянусь…».

Когда пленника увели давать показания, Каменев покрутил головой, словно воротник форменной куртки давил на шею, и проговорил:

— Тимофей Матвеевич, Вы извините, но… Что это было?

— Допрос, Виктор Анатольевич, допрос. В идеальных условиях.

— Это Вас в Москве научили? В Академии?

— Ну не в академии, точно, — хмыкнул Харза. — Но в Москве. Есть такое слово «самообразование». Не бери в голову, мы человека от пыток избавили. А пытки, так-то, это очень больно.

— Да клятва эта, — вздохнул Каменев, — похуже пыток будет!

— Если не врать, не изворачиваться и что-либо «забывать», ничего с ним не случится. Ну, а если станет, кто ж ему виноват. Зато и из ребят не придётся палачей делать. И расскажет Мишка этот не то, что мы захотим услышать, а правду и одну только правду. Или хотя бы своё представление о ней. Знает он не слишком много, но какие-то мелочи, для него не предназначенные, человек обязательно замечает. И сейчас он все их вспомнит. У нас семь человек, у каждого свои мелочи. Может не так мало набраться.

— Семь? — удивился Каменев. — Думаете, девки — тоже.

Теперь начальник охраны обращался к Тимофею только на «вы». И прозвище «барчук», скорее всего, забыл.

— Не сомневаюсь. Но колоть их будет труднее. Туристов у нас пока вешать не положено, хоть и порой очень хочется. Разве что с Потапычем можно познакомить. Тащи следующего, надо сегодня с этим делом закончить. С утра к родичам ехать надо.

Оставшаяся четвёрка «рыбаков» сюрпризов не преподнесла. Разговор с Мишкой Патраковым (имя, на удивление, оказалось истинным) повторился ещё четыре раза с незначительными вариациями, и через час все пятеро старательно рассказывали всё, что рвалось на язык, искренне и максимально подробно отвечали на вопросы и делали всё, что обычно делают люди, зарабатывающие замену смертной казни на пожизненное заключение.

— Потом их куда? — спросил Виктор.

Тимофей рассмеялся:

— Посмотрим, что расскажут, но скорее всего к тебе.

— А мне они зачем?

— А затем, что охранять корабли оставили тех, кто с ними хорошо управляется. Не рыбаки же они, на самом деле. Универсалы морской работы. Что, не пригодятся? Так что ещё одна клятва на крови, и на пожизненное служение.

— А не согласятся?

— Так ведь они уже наговорили на виселицу. Да и деваться некуда. Нет больше их отряда. А перед нами они чистые, так что предложение царское. Для них. Нам-то военморы нужны. В Рыбачьем Стане, конечно, спецы есть, но всё больше по рыболовным баркасам. А пять боевых катеров, и по готовому капитану — это не сивуч насрал. Пошли, поужинаем, — Куницын на миг задумался. — А знаешь, что, давай-ка этих туристок к нам за стол. Только силой не тащите, пусть их вежливо пригласят.

Каменев удивленно пожал плечами:

— Сделаем!

Сторожевой катер «Соболь».

[1] Реальный термин в РИА