Харза из рода куниц

Глава 17

На бумаге наследие Алачевых выглядело хорошим активом. В реальности же… Новые проблемы вылезали чуть ли не каждый час.

Меньше всего неприятностей доставляли земельные владения и относящиеся к ним куски шельфа. Но из-за трудностей со сбытом продукции Игнат Арсеньевич держал половину флотилии на берегу. А те, что все же выскакивали в море, далеко не ходили, окучивая ближние делянки. Чуть ли не в виду Корсакова. К тем, что располагались подальше, ходили редко. А до дальних алачевские «рысаки» уже и дорогу забыли

Свято место пусто не бывает, а уж рыбное-то, тем более, и на опустевших участках принялись резвиться все, кому не лень. И если японские шхуны гоняли (а то и топили) имперские патрули, то соседям никто не мешал. Выход оформлен? Иди, лови! Дошло до того, что на Шикотане Морачев швартовал суда к Алачевским причалам в Крабозаводском, а Осколки, сиречь россыпь островов под названием Малые Курилы, и вовсе считал своей фактической собственностью, из-за чего постоянно ругался с Матвеем Куницыным.

Но проблему шлейфов решить нетрудно. Уже к вечеру третьего сентября сторожевики Перуна бороздили океанские границы владений Куницына, безжалостно карая нарушителей. Пока что карали мягко, на первый раз изымая добытое и орудия лова и предупреждая о недопустимости воровства в отдельно взятом кармане. Пойманные вторично лишались лодок, моторов и прочего ценного имущества, а кто попадался в третий раз — и судов.

Столь мягко океанский патруль вел себя с соседями. Для японцев любой раз становился третьим. Очередь под нос, досмотровая группа, экипаж в спассредства, и гребите, куда хотите. Снежные верхушки хоккайдских гор видны где-то там. Доплывете, если повезет.

Заснеженные вершины полуострова Сиретоко на Хоккайдо. Вот туда пусть и плывут.

Желтолицые мигом поняли, что к чему, и после потери первой же шхуны, ни одно их судно на глаза патрульных не попадалось. А ведь при Алачевых не протолкнуться было! Местные же, по врожденному браконьерскому хамству, лишились трех сейнеров, один их которых с отпиленным очередью из скорострельной пушки носом стал шикарной гостиницей для осьминогов. Гашетка залипла. Бывает.

Однако мало защитить владения от чужих. Необходимо использовать их самому, чтобы зря не простаивали. А все трофейные алачевские вымпелы нуждались в немедленном ремонте и профилактике. Пришлось поднимать весь резерв, перераспределять людей, районы и доукомплектовывать экипажи. Заодно из новичков выбивали характерную для всех алачевских подразделений расхлябанность.

В вопросе разгильдяйства впереди планеты всей по штормовым волнам странной местной экономики несся под полными парусами флагман алачевской индустрии, краса и гордость рода: завод по производству агар-агара. Дед Ресак проинспектировал предприятие и ни малейших оснований для гордости не обнаружил. Да, единственный на Сахалине. Но в Хабаровском крае таких три. А ещё на Черном море, на Балтике, в Белом море…

Завод неторопливо, но уверено катился под откос. За годы после смерти отца Игната объемы производства упали вдвое. И продолжали уменьшаться. Причина проста — все видели, что владельцу плевать что на людей, что на завод. Не говоря уже про то, что попытки экономии начинались с зарплат работников, а не руководства, и тотального «забивания» на насущные требования производства. Рыба гинет с головы, и отношение верхов быстро дошло и до низов.

Бороться с подобным, когда оно прочно вошло в повседневность, тяжело, да в общем, почти нереально. Потому дед решил сразу ударить по площадям и просил Тимофея выступить тяжёлой артиллерией. Мол, шандарахнем по мозгам проникновенной речью с призывами за все хорошее, а потом контролёры пройдут и каждому настучат прямо на рабочем месте. Для доходчивости.

Харзе, конечно, не хотелось быть пугалом для своих же людей, но ничего лучше он предложить не смог. Не устраивать же показательные репрессии администрации завода у кирпичной стены заброшенного пакгауза с провалившейся крышей. Хотя, может быть, и не самый плохой вариант. Многие бы поддержали, а то и вызвались в расстрельную команду.

Вечером, когда очередная попытка зажечь лучину вновь закончилась армагеддоном местного значения, Тимофей понял, что «долгожданная» черная полоса, всё-таки явилась в его новую жизнь.

Ближе к ночи пришли Наташа с неизменной Хотене, принесли гитару. Оказывается, Барчук играл на семиструнке. Хорошо, кстати, играл, должен же был он хоть что-то делать хорошо! Харза в той жизни держал в руках классическую шестиструнку. Инструменты разные, но перенастроить несложно. А про лишнюю струну забыть.

Тимофей сидел и перебирал струны. Петь не хотелось. Если только что-то лирическое, нежное, без малейшего намёка на стрельбу, взрывы, смерти… Но Харза не помнил этих песен, точнее не помнил Тимошка Куницын, счастливо живший в любящей семье, чемпион региона по практической стрельбе, никогда не направлявший ствол в сторону человека. А Харза этих песен не знал. Ни на русском, ни на английском, испанском, португальском и остальных языках, которыми владел. В голове крутилось только про трупы, повисшие на сосне, и могилу, занесенную песком. Петь это девчонкам не стоило. Последнюю декаду всёго этого в жизни чересчур.

Вспомнился перепуганный мужичок на кроне «пальмы», как молитву повторяющий: «Она сделала мне ручкой». Вот этой загадочной «оне» можно спеть про трупы, могилы и пыль из-под сапог. А может, и нельзя. Может, там тоже маленькая девочка, натворившая с перепугу черт знает что.

Сидел, молчал и перебирал струны.

Пришла Машка, глянула на Тимофея, выгнала сестрёнок и налила всклень стакан ядрёного местного самогона, настоянного на вездесущей клоповке и местных травах, и протянула Харзе:

— Пей!

Они долго сидели вдвоем. Два наемника, две изуродованные жизни, получившие по второму шансу. Пили. Пели. Снова пили. И ещё пели. Про трупы на сосне, про могилу, про пылающие мосты и сожженные желания. И опять пили. Пели. Про непрочную, как нить, жизнь; поющий похоронный гимн колокол, ликующее вороньё и костры на тронах. Пили ещё. Играли, за неимением карт, в камень-ножницы-бумага на щелбаны. Кончилась Машкина фляга, кончились запасы водки и рома в баре, откуда-то возник Ван Ю с бутылью какой-то китайской гадости и парой копченых рыбин. И исчез. Правильно исчез, нечего секретчику под ногами путаться, когда наёмники надираются в хлам. А наёмники надирались. Пили. Пели. Орали. И снова пили! И ещё пили! И опять!

А утром проснулись в одной постели. Полностью одетыми и абсолютно трезвыми, с болящими изнутри и снаружи головами, шишками на лбу и мерзостным привкусом во рту. Тимофей глянул на себя в зеркало, повернулся к Машке и швырнул в неё общеукрепляющим плетением. Вспомнил, что от похмелья плетений не существует, тут же придумал его и тоже швырнул в Машку. Сообразил, что ещё не изучал лечебную магию, махнул рукой и долбанул обоими плетениями по себе.

И опять академики обосрались! Помогло! От пяток до макушки пробежала теплая волна, вымывая ломоту, тошноту и слабость, а из головы ещё и муть с туманом. А Машка села на кровати и вопросила:

— Трахались?

— Не знаю, — честно ответил Тимофей. — Вроде, нет.

— Ну и ладушки, — кивнула Машка. — Но всё равно, командир, надо тебе какую-нибудь бабу завести. Не с сестрёнками же надираться! А я в одиночку твоих масштабов не выдержу, сопьюсь.

— Надо, — согласился Тимофей. — Заведу бабу и буду с ней регулярно спать. А пока за неимением бабы пойду трахать работников агарового завода.

На собрание он пришёл оклемавшимся, но хмурым, как грозовая туча. Для того и отрываются перебравшие жизни наёмники, чтобы утром быть готовыми к бою, из которого можно не вернуться. То есть, трезвыми, собранными, сильными. И злыми, а значит, хмурыми. Селява, как говорят в далёкой Галлии.

Собрание ещё не началось, но уже переросло в стихийный митинг. Работяги, размахивая руками и стуча себя кулаками в грудь, наседали на немногочисленных защитников 'правящего режима.

— Я что, плохо работаю? — орал кудлатый маленький мужичонка в облезлой меховой шапке, наскакивая на степенного пожилого мастера. — Плохо, да?

— Да ты, Пивень, только вчера из восьми рабочих часов два в курилке провёл, — усмехнулся мастер.

— Так что, и покурить нельзя? — взвыл Пивень под шумное одобрение десятка товарищей. — И мне что делать, если конвейер стоит⁈ Могу раскладушку в цех поставить!

И похожих диалогов уши Куницына за считанные минуты выхватили с десяток.

— Харза — Дублю, — пискнула рация.

— Здесь Харза!

— К нам гости. Штук пятнадцать моторок. Битком набиты, — доложил Патраков.

— Принял. Пускаете их в гавань, отрезаете выход, и никого не выпускать. СК.

— Принял. СК.

— Зубочистки — Харзе! По позициям. Огонь по моему выстрелу.

— Принял.

— Принял.

— Принял.

— Принял.

Всё по плану. Только передовиков труда успокоить. Тимофей повернулся к шумящей толпе, заскочил на какую-то бочку, чтобы видели издалека, вытащил пистолет и пальнул в воздух. В наступившей тишине произнёс:

— Я вижу, здесь многие не понимают, зачем нужна трудовая дисциплина. Уговаривать не буду. Сейчас к причалам привалят люди, которые дисциплину вообще не признают. Кто хочет посмотреть, чем это кончается, лезьте на крыши цехов, оттуда будет видно. Ближе не подходите, чревато. А потом поговорим. Суть проблем я понял, будем решать.

Прошел в порт, остановившись в двадцати метрах от пирсов. Разномастная толпа, выпрыгивала из моторок и бежала к началу причала, ощетиниваясь стволами. Там бандиты сосредотачивались, ожидая отставших, и разглядывая одного-единственного человека, стоящего у них на пути.

— Кто вы такие, и зачем пришли во владения моего рода? — спросил Куницын.

Вперёд протолкался узкоплечий, но жилистый человек, в галльском средневековом камзоле, треуголке а-ля Наполеон и с современным пистолетом. Под одобрительный шум соратников главарь заорал:

— Слышь ты, дворянчик мелкобздейный! Я — князь Василий Самохватов. Ты укрыл моих беглых холопов! Я требую…

Фразу оборвали хлопок выстрела и вошедшая в живот наглеца пуля. Князь утробно взвыл и, сложившись пополам, рухнул на мокрый бетон причала.

— На моей земле никто ничего не может у меня требовать, — успел проговорить Харза до того, как разом ударили пулемёты.

Боя не было. Четыре крупнокалиберных ствола выкашивали площадь перед причалами, а с воды им помогали пулемёты двух бесшумно вошедших в бухту на водометах сторожевиков. Бежать бандитам было некуда, воевать бессмысленно, да и не с кем, а на поднятые вверх руки никто не обращал внимания. Самые умные, отбросив оружие, валились на землю и закрывали голову руками, в надежде выжить в творящемся вокруг аду. Или прыгали в воду, прижимаясь к причалам и молясь, чтобы, когда всё закончиться, им разрешили сдаться в плен. Нескольким счастливчикам разрешили.

Когда закончилось, Тимофей вернулся к собранию агарового завода:

— Продолжим, господа. У кого-то ещё есть вопросы по дисциплине?

— Мы всё поняли, Тимофей Матвеевич, — высматривая что-то под ногами, произнёс Пивень. — Всё-всё поняли.

Окружающие закивали.

— Надеюсь, нам больше не придётся встречаться по подобным поводам, — холодно произнёс Харза.

И ушёл подводить итоги боя.

Пленных было десятеро. Все раненые. К удовольствию Тимофея, выжил и Самохват.

— Господин командир! — спрыгнувший со сторожевика Леший показал пальцем на поддельного князя, зажимающего простреленный живот. — А что с этим будет?

— Допросим, и в расход, — пожал плечами Куницын. — Могу Вам отдать. Но тело надо будет сдать жандармам. Оно денег стоит. Пока тащите в допросную. Пойду с сестренкой объясняться.

Наташа встретила брата поджатыми губами и испепеляющим взглядом:

— Ты! Запер меня! В комнате!

— Запер, — признался Тимофей.

— Я жду объяснений!

Харза вздохнул:

— Тебе нравится смотреть на окровавленные куски трупов?

— Но я могла помочь!

— Наташ! В бою участвовало восемь человек. Просто расстреляли бандюков из пулемётов. Эти пули тела в клочки рвут. Я даже дружину близко не подпустил. Что тебе там делать? Тошнить? А тебя там вывернуло бы. А вот сейчас, да, твое время настало. Мы их главного живьём взяли. Может твой филин вытащить из него информацию?

— Конечно, — с небольшой паузой ответила девочка, видимо, советовалась с птицей. — А что именно?

— Всё по остаткам банды. Кто, где, когда. Кто их крышевал. Не могли они пять лет от жандармов уходить без прикрытия сверху. Ну и имущество, включая нычки и заначки.

— Запирать, всё равно, нечестно!

— А ты сможешь удержаться и не совать нос в каждую дырку? Понимаешь, ты не только сестра главы и маленькая девочка. Ты — очень ценный специалист. Нельзя рисковать такими людьми в стычках с бандитами!

— Хорошо, я не буду никуда ходить без спроса, — неохотно кивнула девочка. — Но ты меня больше не запираешь!

— Договорились!

Остаток дня прошел в рутинной суете. Известили жандармерию об уничтожении банды. Заодно выяснили судьбу алачевских векселей. Сгорели, разумеется, без следа! Передали прибывшим жандармам тела налётчиков, допросили пленных и, не обнаружив ничего интересного, присоединили к товарищам. Слава богу, в этом мире не существовало ни Женевских конвенций, ни требований прогрессивной общественности применять принципы гуманизма по отношению к отбросам общества. Отогнали моторки к пирсам ремонтного цеха. Предстоит выяснить состояние. Затем какие-то передать флоту, что-то пустить на запчасти, а что-то распилить на ограды курятников, всё равно, стекловолокно в металлолом не сдашь.

Трофейные японские шхуны у Кунашира

И хотя всё это, за исключением общения с полковником Шпилевским, делалось без участия Тимофея, отдохнуть Куницыну не дали до вечера, привлекая по всевозможным мелким, но «очень важным» вопросам.

Самохвата, после вдумчивого допроса, ходженские сунули в мешок и утопили на мелком месте. Намекнули, чтобы другим неповадно было лезть к добропорядочным потомкам кандальников.

Ван Ю с Машкой получили список людей и мест. И Тимофей очень надеялся, что в скором времени в Хабаровском наместничестве вспыхнет эпидемия какой-нибудь экзотической болезни. На усмотрение исполнителей. И увеличится количество свежевырытых ям. А как иначе, жить-то на что-то надо? Даже революционеры, люди идейные, и то экспроприациями не брезговали. А уж наёмникам, чтобы жить, надо грабить и убивать.

На тренировку Тимофей выбрался позже обычного. Помня вчерашний провал, отложил стихии на самый конец. Долго возился со щитами. После, воодушевленный утренним успехом, попробовал заживить небольшой порез, собственноручно нанесенный на руку. Ничего не вышло. Сколько не накладывал различных плетений, даже кровь остановилась естественным образом. Видимо, Тимофей мог лечить то ли только с похмелья, то ли только похмелье.

Как Харза не оттягивал, а наступил ключевой момент. Отказавшись от огня, Тимофей решил реализовать воду, втайне надеясь, что эта стихия окажется послушней. Сооруженный поток, призванный полить вчерашнюю лучинку, вдребезги разнёс очередную скалу. Что-то он делал не так, но в памяти Барчука не имелось ни малейшего намёка.

А по возвращению Куницына атаковали сестры. Ну как атаковали? Просто напомнили, что завтра им предстоит ехать на примерку. Как будто у него без этого мало головной боли! Хоть зови Машку и снова нажирайся. Так ведь не выдержит! И кому нужен диверсант-алкоголик?

Мыс Дырявый, охотоморское побережье. Кунашир сложен вулканами, и это порой отлично видно