Харза из рода куниц

Глава 2

Сознание возвращалось неохотно. Сначала появился гул. Не слишком громкий и условно ровный. То ли стая мух, размером с корову каждая, вилась где-то рядом, то ли просто шумела кровь в ушах.

Сквозь гул пробились неразборчивые голоса, потихоньку обретающие смысл. Говорили не на местном языке, на изначально португальский похожем весьма отдалено, и даже не по-английски. Балакали на великом и могучем в модификации Дикого Поля.

Харза осторожно втянул воздух. Запаха навоза, свинского дерьма, сгоревших вишнёвых садков, соломенных крыш хат, стоящих с краю и других ароматов, столь характерных для ридной батькивщины, не учуял. Воняло гнилыми джунглями, падалью и слоновьим помётом.

А значит, наёмник по-прежнему находился в краях, куда со времен Римской Империи цивилизованные народы несли свет свободы, братства, прав человека и гуманизма. Но достигли лишь того, что научили местных обезьян слезать с пальм и сразу хвататься за палку-стукалку. В идеале — за огнестрельную, но и ножами-мачетами неплохо справлялись. Получив призрачную независимость, стаи бабуинов носятся по джунглям и саваннам с автоматами Калашникова, паля по чудом уцелевшим здесь потомкам проклятых колонизаторов и соседним стаям бабуинов.

Колонизаторы общались с окружающим миром на изуродованных в разной степени португезе и инглише, а бабуины на собственных наречиях, кардинально отличающихся на соседних баобабах. По-русски здесь только матерились, еще и с сильным международным акцентом.

Судя по свободным рукам и витающим в воздухе миазмам, Харзу притащили в селение и бросили, мол, сам помрет, если еще не уже. Но ни помирать, ни оживать наёмник не торопился. Лежал, слушал густой, сочный, очищенный от местных извращений и мастерски выплетённый мат, напоминавший о временах давно забытых, когда Харза был обычным парнишкой, не помышлявшим о войнах, дальних странах и приключениях. Ну, не совсем обычным, конечно, но не профессиональным солдатом — точно.

Впрочем, воспоминания не мешали определять, кто, где, сколько, чем и как. Благо, все орали, нахватавшись местных привычек, решать спор не аргументами, а напором. И то, что он слышал, Харзе не нравилось.

«Похоже, отпрыгался, — мелькнула своевременная, но несколько неловкая мысль. — Их слишком много».

В непосредственной близости неполный десяток выходцев из Незалежной обсуждал, что надо сделать с пленным и в каком порядке. Двое спорили. Шестеро молчали и слушали, но в обсуждение темы вступать не спешили. Зато спорщики разошлись не на шутку.

Резкий, пронзительный, но чуть шепелявый голос требовал немедленной показательно жестокой казни недобитого чудовища, умудрившегося с одним автоматом, не пускать взвод величайших бойцов современности, усиленный бессчётным количеством бабуинов, туда, куда им так хотелось. Выходцам из Галиции, предпочитавшим защищать неньку Украйну подальше от донецких степей и русской армии и умудрившимся нарваться на какого-то монстра в Центральной Африке, кровь погибших туманила мозг, взывая к отмщению. А потому «на гиляку» и всё такое. И это они ещё не знали, что пленник — чистокровный «москаль». Тогда, наверное, градус предлагаемых развлечений взлетел бы до неописуемых высот.

Шепелявому оппонировал обладатель визгливого фальцета, от которого немедленно начали болеть уши. Не иначе, тембр голоса уходил за пределы слышимого диапазона. Визгун жаждал смерти вражины не меньше собеседника, но сначала предлагал поганца уговорить/подкупить/заинтересовать/завербовать, дабы научил всему, что умеет, или хотя бы чему-то полезному. Как он собирался за пару месяцев постичь науку, которую в Харзу вбивали всю жизнь, для рейдера оставалось догадкой. Как и то, как визгливый собирался выжить при попытке последующего убиения наёмника, или хотя бы дожить до этой попытки. А вот шепелявый оказался прозорливей, и опасался, что стоит отлежавшемуся Харзе добраться до ствола, как бравые вояки получат очередную кровавую баню. Но и его прозорливости не хватило сообразить, что ствол — условие желательное, но не обязательное.

Ещё хохлы даже не подозревали, что воевать стоит надлежащим образом, а не по понятиям. Пленного, пусть даже условно умирающего, следовало надёжно запереть или связать и поместить под нормальную охрану, а не бросить посреди расположения, приставив единственного раздолбая, больше следившего за прениями сослуживцев, чем за охраняемым объектом.

Под разгорающийся скандал Харза проверил собственное состояние. Сделать это без единого движения было непросто, но возможно. Убедившись, что оклемался достаточно, наёмник задёргался, словно в эпилептическом припадке, кашляя и выплёвывая темные сгустки.

— Очухался, сука, — обрадовался охранник, занося ногу для пинка по рёбрам пленнику.

Дальнейшее стало делом техники. Харза резким движением выбил опорную ногу придурка, роняя на себя. Падающее тело налетело кадыком на левый кулак пленника, в правой руке которого задёргался выдранный из кобуры неудачника «глок» с хлопьями ржавчины на фарфоре. Стрелял навскидку, но ни одна пуля не ушла «в молоко». Разучился промахиваться за десятилетия практики.

Поперхнулся на полуслове шепелявый, взвизгнул напоследок его оппонент, да и остальные захысныки ридной батьковщины на африканском фронте быстро закончились. А вот бабуины, до этого не решавшиеся подходить близко к белым сахибам, схватились за автоматы. Точностью они не страдали, но количество перешло в качество…

Мир исчез, а человек бесформенным белым облачком помчался сквозь непроглядную тьму, лишенную земли, неба, воздуха, света, звуков, запахов. Да всего лишенного! Он куда-то летел и понимал, что летит, хотя ничего не видел, не слышал, не чуял и не ощущал, кроме собственного облачного тела, которое и телом назвать язык не поворачивался. Хотя бы за отсутствием этого самого языка. И это было неправильно. Солдат не может быть бесформенным облачком, не способным даже постоять за себя. Боец ли русского спецназа или безродный наёмник, он должен обладать, как минимум, глазами, ушами, носом и языком. И зубами. Ими можно кусать и грызть врага.

Передняя часть облачка, уступая настойчивому желанию человека, приняла форму головы и сформировала всё необходимое в комплекте. Это обрадовало, но не сильно. Стоило продолжать.

— Руки! — потребовал он вслух, привыкая говорить свежеобразованным облачным ртом.

И с удовлетворением посмотрел на новые руки. Вполне нормальные, с бицепсами, трицепсами, предплечьями и пятипалыми кистями. И с татуировкой летучей мыши, выведенной из соображений конспирации в незапамятные времена. Более поздние картинки пропали. Да и хрен с ними.

— Ноги!

И опять получилось. Но ногам надо было откуда-то расти, и Харза сформировал задницу. И само собой, передницу. Мужику без этого никак! Потом живот. Плечи. Шею. Грудь.

Тут получилась накладка. После команды «грудь» на вполне уже определяемом мужском теле вырос шикарный женский бюст пятого размера.

«Ты о чём думаешь в такой момент⁈ — отчитал сам себя наёмник. И сам же ответил. — О сиськах! Я всегда о них думаю!»

Возмутился тоже сам:

— Сиськи быть должны, но не на этом теле!

Но бюст уходить не хотел. Видимо подспудно человек, и правда, всё время думал о женских прелестях, хоть и делал вид, что приличный. Всё, что удалось — уменьшить украшение на размер. Капля в море!

Облом ждал и с вооружением. «Ксюха» вышла как настоящая. Только облачная и неспособная стрелять.

— Вот вы как! Не по-людски! — возмутился Харза, превращая автомат обратно в часть облака. — Тогда давай крылья! Чтобы управлять полётом!

Крылья получились большие, белые, покрытые длинными жесткими перьями. Крепились в районе лопаток и свисали вдоль тела струящимся плащом, отказываясь шевелиться. Пришлось наращивать мышцы, людям не свойственные. Это было муторно и до тошноты скучно. Но, в конце концов, облачный белый человек полетел сквозь тьму, размеренно взмахивая ангельскими крыльями.

«Ноги, крылья… — мелькнула в голове цитата из старого мультфильма. — Главное — хвост».

Логично: соорудил голову, получил мысли, в основном дурацкие. Но слово было сказано, и летающий человек обзавёлся хвостом. Длинным, сильным и гибким. Сантиметров пять в диаметре у основания и два на конце, перед утолщением. Хороший такой хвост, похожий на цыганский кнут из обтянутых кожей мышц. Почему цыганский? А чёрт его знает! На всякий случай, украсил кончик скорпионьим жалом повышенной бронебойности.

Остановиться Харза уже не мог, да и не хотел, и отрастил рога. Прямые и острые, формой, как клинки, но втягивающиеся и способные менять форму от ножей до небольших мечей. Почему бы и не подурачиться, пока летишь неизвестно куда, и ни с кем не воюешь?

— Мечи должны быть не на голове, а в руках! — доверительно сообщил он тьме.

И получил такие же клинки на руках. И на ногах. Только, в отличие от рогов, их можно было убрать полностью. Про свою нынешнюю физиологию, позволяющие такие фокусы, Тимофей не задумывался. От греха.

Теперь он был вооружён и очень опасен. Осталось выяснить, для кого он опасен. Или для чего. И что можно ещё придумать для увеличения боеспособности!

Но не придумал, ибо на пути возникла преграда. Как и всё здесь невидимая и неощутимая, без цвета, запаха и звука. Харза её и не увидел. Но почувствовал. Успел даже пригнуть голову, чтобы рогами вспороть возникшую на пути плёнку. Но та сама расступилась, открывая проход.

По всем правилам, надо было притормозить, оценить обстановку, закатить в дверь гранату, а уже потом входить. Но гранат не было, зато имелась сумасшедшая скорость, на которой Харза и влетел в образовавшуюся дыру и метнулся вправо, как и положено при входе в необследованные помещения с потенциальной угрозой. Чем заставил с диким рёвом бросившуюся в атаку грязно-бурую голову воткнуться раззявленной пастью в закрывшуюся дверь. Ещё успел хлестнуть образину хвостом по тылу. Нападающий взвыл и на мгновение опешил, позволив себя рассмотреть.

Гуманоид гуманоидом. Тело расплывшееся, словно бурый всю жизнь заедал пиво пельменями. Слабенькие, почти атрофировавшиеся ножки. Руки тонкие, но длинные. Загребущие! Крохотные увядшие ушки, маленькие поросячьи глазки. И шикарная пасть с тремя рядами больших и острых зубов.

Гуманоид развернулся к человеку с явным намерением повторить атаку, и изумлённо уставился на его грудь.

— И⁈ — рыкнул Харза.

— Сиськи! — пробулькал гуманоид. — Сиськи!!!

— И что? — разозлился наёмник. — Каждый сапёр имеет право на ошибку. Сейчас разберусь с тобой и исправлю.

И вновь огрел образину хвостом, выбив из урода пару клочков тумана, мгновенно впитавшихся в хвост.

— Сиськи! — в третий раз произнёс агрессор и бросился вперёд.

Харза не стал уходить с направления броска. Принял противника на грудь, превратив предметы вожделения противника в два коротких копья с мощными наконечниками и крестовинами поперёк древка. Тварь повисла на копьях, и вылезшие из рук и ног мечи без труда превратили её в гуляш. Мелко нарезанный облачный гуляш, кусочек за кусочком, втянулся в наёмника.

— Теперь понимаю, почему девки бесятся, когда им на грудь пялишься, — задумчиво произнёс Харза. — Стоишь вся такая красивая, ухоженная, крылья ангельские, хвост с кисточкой, рожки полированные, а мужикам только одно интересно, — и он гнусаво передразнил гуманоида: — Сиськи, сиськи…

И очнулся.

Не было ни крыльев, ни хвоста, ни рогов, ни пресловутых сисек. Был обширный двор, огражденный двумя рядами ажурных решёток, между которыми высились четырёхметровые кусты, густо увитые лианами с небольшими круглыми плодами. «Актинидия» — мелькнуло в мозгу. Был дом, похожий не то на коттедж зажравшегося чиновника, не то на родовую усадьбу недобитых в девятьсот семнадцатом аристократов. «Куницыных-Аширов», — всплыла подсказка. Часть ограды была повалена, на крыльце особняка торчал неприятного вида хлыщ в деловом костюме («маг, опасен»), а по двору шастали брутальные мачо в псевдовоенной форме, цветом похожей на австрийское хаки. «Дружина Алачевых», — снова пропищал подсказчик.

В груди взметнулась темная волна, очень давно загнанная вглубь. И двое алачевских мачо, пытавшиеся играть в футбол лежащим человеком, были тут не причём. Они просто подвернулись под руку.

Один «футболист» потерял опорную ногу, а следом и кадык. Второй получил пулю из пистолета напарника. Следующий выстрел разнёс голову хлыща на крыльце, поскольку подсказчик и дупная чуйка хором орали об исходящей от него опасности.

А дальше началась классическая игра в салки наоборот: водящий катается по двору, расстреливая магазин, а толпа пытается попасть в него хоть один раз. Выигрывает не толпа, как многие подумают, а тот, кто знает правила игры и умеет их применять. Дружинники Алачевых не знали или не умели. И умерли, в большинстве даже не успев достать оружие. А то, что пистолеты были незнакомой модели, так весь короткоствол по сути одинаков: спусковой крючок, ствол, предохранитель… Бери и стреляй.

Наконец, противники закончились, и наёмник смог осмотреться внимательнее. Не Африка. Дальний Восток. Корея, Приморье или Китай. «Кунашир, — проснулся подсказчик. — Южные Курилы». Ну, Кунашир, так Кунашир. Не был, толком не слышал… К чёрту подробности, надо сперва всех врагов убить.

Харзу сейчас куда сильнее волновала оперативная обстановка. Секции забора в двух местах повалены. На фасаде дома следы попаданий, и не только из стрелковки, похоже из РПГ пару гранат засадили. Трупов много, алачевцы и неведомые защитники, чья форма заметно светлее. То ли выгорела, то ли паттерн другой предпочитают. «Дружинники Куницыных», — пиликнуло в голове. Логично. Чья усадьба, того и дружинники. Усадьбу штурмовали. И штурм подходил к концу, стрельба, крики и грохот доносилась уже с третьего этажа.

Здесь шла чужая война, и правильнее всего было слинять, но Харза вздохнул, пробормотал: «Опять Алачевы. Суки!», и принялся вооружаться. Два пистолета, запасные магазины и нож.

Автомат, похожий на привычную «Ксюху», брать не стал. Конструкция незнакомая, но сходство потрясающее, просто родные сестрёнки, если издалека смотреть. Однако при всей любви к калашоидам, в помещениях Харза предпочитал короткоствол.

Первый этаж был завален трупами и залит кровью. Нападавшие пришли убивать, и старательно делали своё дело. Хозяева, отчаянно защищаясь, тоже не щадили противников, но тех было намного больше. Ну и внезапность нападения сделала свое…

А вот прикрытием с тыла алачевцы не заморачивались. На первом этаже не оставили никого. В коридоре второго — тоже. Но стоило шагнуть, как из ближайшей комнаты вывалилась тройка врагов, тащащих девчонку лет десяти-двенадцати в одной ночнушке. Двое сопровождали, ребёнка тащил третий. За волосы, скотина! На выстрелы из комнат выскочили ещё двое. А «самый умный» затаился за приоткрытой дверью, которая пробивается насквозь даже рогаткой, и сопел так, что, даже сквозь стрельбу на улице услышали бы.

Наёмник подошёл к девочке, выпутывавшей волосы из руки трупа:

— Ты как?

Он ждал от ребёнка плача или истерики. Но пигалица лишь выдавила сквозь сжатые зубы:

— Маму убили… Няню… И слуг… Что с папой?

«Третий этаж, кабинет».

На третьем всё ещё стреляли. И гремело, словно шла дуэль на зенитных минометах.

— Не знаю, — Харза попытался улыбнуться. — Я схожу, проверю. А ты пока оденься. Может, придётся уходить.

Девчонка коротко кивнула.

Наверху всё стихло, когда наёмник был ещё на лестнице. У входной двери обнаружил дозорного, с нетерпением вглядывающегося в глубину коридора. Три наряда без очереди, в лучшем случае. Конкретно этому — пчак в печень. Точнее, ножом по горлу.

Тишина напрягала, и Харза, пролетев короткий коридор, с разгона вышиб дверь в кабинет и, уходя перекатом влево, ещё в воздухе принялся палить с двух рук. Четверка сложилась раньше, чем он закончил манёвр. А вот пятый, молодой франт в белом костюме, мгновенно окутавшись голубой плёнкой («Магический щит» щелкнула в голове подсказка), неторопливо повернулся к наёмнику и улыбнулся:

— А вот и наследничек. Сам пришёл! Добро пожаловать, Тимофей Матвеевич!

Небрежно стряхнул на пол завязшие в щите пули и поднял руку.

Однако взять Харзу было непросто, хоть магией, хоть огнестрелом. Ствол, наверное, дал бы прикрытому магическим щитом франту больше шансов. Если, конечно, щит пропускал пули изнутри. Наёмник видел магические заряды, как летящие разноцветные шарики. Энергии в них было больше, чем в пуле, но вот скорость и скорострельность противника оставляли желать лучшего. Харза «качал маятник», заставляя противника непредсказуемо менять направление удара, не забывая поливать пулями щит. Плотность огня противника ещё упала, и теперь наёмник успевал сбивать заряды сразу после вылета. При попадании шарик взрывался, разбрасывая вокруг брызги, заставляющие франта морщиться.

«Заряды у него энергоёмкие, — размышлял Харза. — Ещё и щит держит. Маг не атомная станция, энергию в жопе не вырабатывает. Запас раньше или позже кончится. Или сокращу дистанцию и зарежу».

Нет, не размышлял. Просто знал, и про запас энергии, и что щит от пуль не сработает против ножа. И что противник не сменит щит, потому как тогда получит пулю.

Франт уже не был франтом. Осунулся, на лбу выступила испарина, воротник щёгольского пиджака покрылся пятнами пота. Да и не только воротник, пятно со спины вылезало на бока. Снаряды перестали отличаться разнообразием… И частота «выстрелов» стала смешной.

А дистанция сокращалась. Медленно, но верно.

Наконец, наёмник вышел в намеченную точку, сбил очередной шарик и, прежде, чем уйти в очередное смещение, швырнул во франта стул. Защитную плёнку медленно летящая мебель преодолела без малейших проблем. Мага, конечно, стулом не убить, но отвлечься ему пришлось. И этого хватило. Рванувшись, Харза полоснул ножом по правому плечу, перехватил левую руку, швырнул франта через себя, и, зафиксировав тело на полу, приколотил ножом запястье врага к полу. Щит жалобно мигнул и исчез.

— Вот так, — удовлетворённо хмыкнул наёмник. — Вот теперь поговорим.

— Уж не думаешь ли ты, что я тебе что-нибудь скажу? — презрительно хмыкнул пленник, морщась от боли.

— Можешь не сомневаться, — улыбнулся Харза. — Всё скажешь. А потом то, что от тебя останется…

— Ты не будешь пытать Алачева, — взвизгнул франт. — И убить меня не посмеешь!

— Почему это? — удивился Харза. — И пытать буду, и убью, если что.

— Не надо его пытать, — донёсся от двери девичий голосок. — Сейчас Филя всё узнает.

— Зря ты сюда пришла? — спросил наёмник у девчонки, которую освободил этажом ниже.

— Нормально, — отмахнулась пигалица. И щелкнула пальцами.

Откуда-то с потолка спланировала здоровенная ушастая и лохматая сова. «Рыбный филин», — ожил подсказчик. Филин ловко приземлился на пол, неуклюже переваливаясь, подошел к франту и вспорхнул тому на голову. Алачев заорал, задёргался, но птица, не обратив на дерганья ни малейшего внимания, забралась к пленнику на голову и деловито запустила в каждое ухо по длинному когтю.

«Скачивает память», — доложил подсказчик.

«Ага, в ушах порты USB, вот пернатый и подключился, — хмыкнул Харза. — Интересно, а передаёт информацию он так же? Неприятно будет».

Филин добрых полминуты простоял на голове пленного мага, резким движением голубовато-серого клюва проломил пленнику висок, вытащил когти и потопал к девочке.

А та замерла, уставившись в дальний угол:

— Папа!

Хозяин кабинета был ещё жив, но через дырку в диафрагме можно было кулак просунуть. И Харза очень сомневался, что существует магия, способная вылечить такое. Но мужик был в сознании и смотрел на гостя:

— Сын? Или… — он закашлялся, не отрывая глаз от лица наемника, и выдохнул. — Значит, призванный. Доигрался Тимоха. Наташа…

— Я здесь! — лицо ребёнка окаменело. Только пальцы ласково перебирали мягкие перья на птичьей шее.

Мужчина перевёл взгляд на Тимоху:

— Сейчас… Зовут как?

— Харза.

— А по-настоящему? — поморщился хозяин.

— Тимофей, — Харза не видел смысла таиться. — Тимофей Матвеевич Куницын.

— Вот даже как… — умирающий снова закашлялся. — Двойник из другого мира. Силён был мой барчук. Но слаб. И глуп.

— Ничего не понял, — признался наёмник.

— Ты спас нас? Почему? — прокашлял кровью умирающий.

Харза замешкался. Причины были. Вот только не все он был готов озвучить незнакомым людям. А некоторые — вообще никому.

— Не люблю, когда меня бьют ногами, — наконец выдавил он. — И когда детей за волосы тащат — тоже не люблю.

— Это не всё, — не то спросил, не то констатировал факт раненный. — Но неважно. Лет тебе сколько?

— Много, — пожал плечами Харза. — Даже, наверное, слишком.

— Теперь двадцать. И ты в теле наследника рода. Богатого рода. Уже, считай, глава. Возьми род. Возьми имущество. Только Наташку не бросай… — он снова закашлялся. — Надо бы тебе рассказать… Не успею… — взгляд его упал на филина. — Наташ, пусть Филя мою память считает. И ему передаст. Только Тимофею сначала поспать надо. Часов двенадцать…

— Папа! — а девчонка — кремень. Только слёзы по щекам бегут. — Это больно!

— Это Федьке Алычёву было больно, — скривился отец. — А у меня пусть берёт только важное. Я сам подскажу, когда в контакт войдём.

— Папа! Я сама Тимохе… — она сбилась. — Харзе всё расскажу! Я знаю про вселение! Знаю!

— Мало ты знаешь! Там нюансы есть, которые его убить могут. Тимоха мало знал, иначе бы на призыв не решился. А ты сейчас без этого парня не выживешь. Давай, пернатый!

Филин вопросительно посмотрел на девочку. Та кивнула сквозь слёзы. И птица, дернув головой, пошла к умирающему.

Рыблины