Жена-беглянка

Глава 23. Разговор с собой, или Вся правда о Симоне

— Знаешь, по-моему, следователь мне не поверил. Ладно, фильтр глушителя. Но демпфер нельзя вытащить, не разобрав половину автомобиля. А этого не сделаешь за десять минут. Или за пятнадцать — сколько мы с тобой просидели? Только я видела его своими глазами, даже поддела носком ботинка. В руки, правда, взять не успела. Но вряд ли зло настолько затмило мне глаза, чтобы я перепутала кусок добра с грязью.

— Я вот думаю, вдруг кто-то из этих мальчишек субер? Техновидец или заклинатель. Может такое быть?.. У Талхаров служит один бездельник по прозвищу Ломака. Он умеет доставать монетки из кофейного автомата силой мысли, а у него и таланта, считай, нет, один намёк. Помнишь схему двигателя и системы выпуска? Мне кажется, искусный человек мог вывести демпфер дистанционно, по всем этим каналам и трубкам.

— Так странно говорить с тобой, не надеясь на ответ. Слушать свой голос в тишине. Аппараты жизнеобеспечения иногда попискивают, но я уже привыкла, не обращаю внимания. А шум в коридоре раздражает. Не думала, что в больнице так беспокойно. Всё время кто-то ходит, гремят каталки, медсёстры и врачи перекликаются, не понижая голоса. Это сейчас ночь и почти тихо. Город за окном цветёт огнями. Очень красиво. Такие вещи замечаешь по-настоящему, только когда некуда спешить…

— Прости, что несу всякую ерунду. Доктор Арцельс велел разговаривать с тобой как можно больше. Спать я всё равно не хочу. Меня тоже обследовали, взяли анализы, вкололи какое-то средство против зла и ещё одно — от нервов. Нервы — это потому, что меня к тебе не пускали и вообще хотели отправить домой. Но потом передумали. Даже обрадовались, что я не уехала и разрешили присутствовать при третьей операции, представляешь? Было страшно. Но доктор Арцельс сказал, что ты сильный. С такими повреждениями, как у тебя, мало кого довозят до больницы. А я ещё тащила тебя, не думала, как это скажется… Доктор меня похвалил. Смешно, да? И велел думать о том, что всё будет хорошо. Врачи потом говорили, операция прошла как по маслу. На удивление.

— Не знаю, куда дели мою одежду. Её теперь только выкинуть. Сижу перед тобой в больничном — рубашка в цветочек, халат в горошек и тапочки с помпонами. Не падай в обморок, когда увидишь. Ещё прикатили койку на колёсиках. Правда, сплю я плохо. Всё снится, как твоя машина летит под откос и как ты там лежишь… И драконы. Во сне они настоящие, здоровенные, зубастые и огнедышащие. Ты видел драконов? Мне кажется, их видят только аниматы. Или только я, потому что умею чувствовать анимы. Может, у зла тоже есть анима?

— Нет, я не то говорю. Вернее, не так. Надо — как будто прошло уже лет шестьдесят и у нас взрослые внуки. Сидим мы в креслах-качалках, вспоминаем и смеёмся. Потому что всё было давным-давно и теперь похоже на сказку. Нам ведь ужасно повезло с этой аварией на заводе. Нет, я понимаю, вашему концерну сейчас невесело. Производство стоит, акции падают. Но мы на себе испытали, как действует зло, и узнали, что ему можно сопротивляться. Хотя с твоей стороны было глупостью кидаться вдогонку за мальчишками. Они напали на машину под влиянием зла, но ты-то большой и умный. Мог бы хоть под ноги сначала посмотреть… А! Ты же не был, когда нам показывали демпфер. Не изучил материальную часть… Но для этого у тебя есть я. Цени!

— Хорошо, что я тогда всё высказала. Больше не осталось, за что на тебя злиться. Ну, почти. Вроде ни к чему теперь вспоминать, но меня очень задело это твоё "Вещи брось". Помнишь, в записке? Наверно, ты хотел сказать, чтобы я не тратила время на сборы, если будет шанс успеть на твой рейс, но писал второпях, не думая, как путано и обидно это звучит. Видишь, я уже сочиняю тебе оправдания. Хотя до сих пор не знаю, как ты на самом деле ко мне относишься…

— А то, что я сказала там, на заводе… что все другие лучше тебя. Это неправда. Не было никаких других. Вообще никого не было. То есть… Ладно, я расскажу. Ты всё равно меня не слышишь. Я никому никогда об этом не рассказывала. Ни маме, ни Эрике, ни Лире… Это мои подруги — дома, в Татуре.

— Мне ещё не было семнадцати. Я ходила на специальные языковые курсы при университете. На самом деле моя мама лучше всяких курсов, но сертификат добавлял баллы при поступлении. И практика ещё никому не мешала. Кроме меня. Ха-ха… Даже сейчас трудно решиться. Ладно. Там в лингафонной комнате был лаборант. Без пяти минут выпускник, высокий красивый парень. Просто картинка. Девчонки по нему с ума сходили. И я тоже. Дело было весной, текли ручьи, я думала: ещё пара месяцев, он получит диплом, и я больше никогда его не увижу. В женских журналах как раз писали о том, что лучше сделать и ошибиться, чем не сделать, а потом жалеть. И о том, что женщина не должна бояться брать инициативу на себя. Сейчас, наверное, тоже пишут. Но я не читаю…

— В общем, я решилась и написала ему записку. Пригласила на свидание. Видишь, какая я была смелая? Дурочка. Волновалась ужасно, была почти уверена, что он не придёт. А он пришёл. Мы гуляли, взявшись за руки. Он повёл меня на окраину, к старым рабочим баракам. Потом там построили казино… А тогда было много деревьев, старых деревянных домов и Тёмная речка с крутыми заснеженными берегами. По-своему красиво. Но дело, конечно, было не в красоте и романтике. Я потом узнала, что у него есть невеста, дочка судьи. Мне её показывали. Худая сутулая девочка в очках… А он был из простых. Вырос в одном из этих бараков. И привёл меня туда, где никто из знакомых невесты не мог нас увидеть.

— Мы гуляли допоздна, много целовались. Это было… скорее мокро, чем приятно. Но я чувствовала себя ужасно взрослой. А когда улицы опустели, он завёл меня в один из трёхэтажных бараков. Подъезды там не запирались, зато подоконники были широкими, сейчас таких не делают. Думаю, он и до меня многих туда водил…

— Честно говоря, я струсила и вообще не так представляла себе свой первый раз. Но решила, что отступать поздно. К тому же любопытно было. И вот в тот момент, когда всё только-только случилось, кто-то из жильцов вышел на лестницу… Помню ужасный хриплый голос, который выкрикивал ужасные слова. Я до того дня таких слов и не слышала. Помню смутную чёрную фигуру, почему-то косматую. Может, это была шапка или меховой воротник. А ещё этот человек отходил нас метлой. Не знаю, зачем он шёл из дома с метлой. Поздно вечером, почти ночью. Может, он был дворник. Этой метлой он и выгнал нас на улицу. Не совсем одетых... Помню чувство ужасающего, оглушительного позора, такого, что хотелось умереть на месте…

— Я после этого слегла на неделю, то ли простудилась, то ли перенервничала. А с тем парнем мы больше не виделись. Я даже боялась заходить в лингафонную комнату, прогуливала занятия — впервые в жизни. Ещё я поняла, что в моём лингвистическом образовании есть пробел, и Большой словарь бранной и обсценной лексики надолго стал моей настольной книгой.

— Я зубрила в день по пятьдесят слов, не считая вариантов и примеров. Это помогло мне выбраться из психологической ямы. Но внутри как будто что-то сломалось. Или перегорело. Мои однокурсницы влюблялись, крутили романы, а я даже думать об этом не могла. С головой зарылась в учёбу. Потом уже пробовала ходить на свидания, целоваться. Один раз даже согласилась остаться на ночь. Но пока он был в душе, спросила себя, зачем я это делаю. Чтобы доказать, что я не хуже других? Кому? Ради чего? Я же не хочу! Словом, я собралась и сбежала. Надеюсь, мой неудавшийся любовник смог это пережить. С тех пор я решила не привлекать внимания мужчин, и мне это вполне удавалось. Но с тобой всё пошло не так…

— Дело во мне, признаю. Я сильфида, а анимам воздуха свойственна ветреность. Мама всегда предостерегала меня от импульсивных поступков. Очень настойчиво предостерегала…. Я даже боялась, что она как-то узнала о той истории с лаборантом. И только недавно она рассказала мне о собственной ошибке. О моём настоящем отце.

— В двадцать пять мама вышла замуж за механика Гунара Бронски, у него сейчас мастерская по ремонту швейных машин… Родила Артура и вернулась на работу в МИД. Однажды на дипломатическом приёме на неё обратил внимание благородный господин Альдо Риль, заместитель кабинет-барона. В свои шестьдесят он выглядел значительно моложе, я видела светописные снимки. Но он не анимат. То есть я думаю, что нет. В Татуре для человека на такой должности это немыслимо!

— Он и правда был хорош. Осанка, порода. И ухаживал красиво, мама говорила... А ещё она говорила, что таким людям не отказывают. Он потребовал, чтобы она развелась, хотя у самого была семья, жена, двое детей. Меня записали как дочь Гунара. Гунар и относился ко мне, как к дочери. Правда Артура любил больше. Я никогда не понимала, почему у них с мамой такие странные отношения. Вроде бы тянутся друг к другу, а живут врозь.

— Риль взял с мамы слово, что правду я узнаю только после его смерти. Зачем, спрашивается? Что мне делать с этой правдой? Отец он мне лишь по крови, а так чужой человек. Он разрушил мамину жизнь и никогда не делал попыток увидеться со мной. Только учёбу оплатил. Любил ли он маму? Любила ли она его хоть немного? Она не хочет об этом говорить. Вот Гунара точно любит...

— И у нас с тобой тоже всё наперекосяк. После той ночи в Бежене мне было так стыдно, что я видеть тебя не могла. И не понимала, на кого больше злюсь, на тебя, за то, что не оставил мне выбора, или на себя, за то, что не сказала тебе "нет". Не захотела сказать... Поддалась своим желаниям, списав всё на обстоятельства и твою настойчивость. Я же от природы не холодная и не бесчувственная, я просто забыла, какой была до того как… хм, попала под метлу... А ты заставил меня вспомнить. Вот так. Десять лет бегала от мужчин и прибежала к тебе…

— Ты знаешь, что ваши джеландские временные браки пошли от племенных обычаев "лесных людей"? Туземцы бунтовали, когда их женщины уходили к колонистам просто так. А временные союзы, скреплённые подобающим ритуалом, их полностью устраивали. И чтобы выкуп хороший был. Потом стали привозить невест из Драгоценных земель, но на всех не хватало, и появился закон, по которому женщина могла сменить мужа через оговорённое время. Звучит прогрессивно, но на самом деле там ужас что творилось, я для Марлены об этом писала. А в конце пыталась объяснить, что в наши дни временный брак — это проверка чувств, демонстрация серьёзности намерений. Но если хочешь знать, что я правда думаю...

— По-моему, это до ужаса цинично. Одно дело просто встречаться или жить вместе. Мечтать, сомневаться, ссориться, мириться, строить планы, не зная, к чему это приведёт, расстанетесь вы или будете вместе до конца дней. А временные супруги это… это любовники по расчёту! Вы как будто говорите друг другу: я буду любить тебя ровно полгода, а потом перестану, и в такой-то день и час мы снова станем друг другу чужими… Но для тебя, наверное, всё иначе. Ты проще смотришь на вещи. Ты вырос среди этого. А меня считаешь лицемеркой, если не хуже.

— Помнишь приём в башне Даймеров? Представляю, как это выглядело в твоих глазах, что ты обо мне думал... Ты же и сейчас уверен, что я пошла бы с любым, кто предложил бы мне брак? Нет, не пошла бы. И не пойду!

— Дело в том, что я всё время чувствовала себя виноватой. Перед Артуром, перед мамой. За то, что я здесь, а они — там. Хотела искупить вину, пожертвовав собой. Но это же глупо. Магические предки, до чего это было глупо! Я даже не знаю, действительно ли Талхары способны вытащить Артура. И Гица права, я бы не хотела, чтобы меня спасли такой ценой. И мама бы не хотела. Хватит. Больше никаких жертв, никаких сделок. Я не смогу помочь родным, если не буду в мире с собой. Понимаю, что теперь на твоих адвокатов рассчитывать не стоит. Лечись, поправляйся, а я попробую сама. Начну с прессы, как ты предлагал. Я тут познакомилась с одной девушкой из "Джеландии сегодня"...

— Даже не представляла, что могу столько времени говорить без остановки. Ты наверное дождаться не можешь, когда я заткнусь. Торчит тут неизвестно кто, болтает без умолку. Неужели у тебя нет никого близкого? Рядом с тобой не я должна сидеть, а твой отец, брат, любимая женщина... Не временная жена, доставшаяся по случаю, а та, за которую ты жизнь отдашь. Ох... Получается, и отдал…

— Я стараюсь всё перевести в шутку, но сам видишь, что выходит. Это потому что мне страшно. Ты лежишь тут, опутанный трубками и проводами, в этих накладках, как рыцарь в белых латах, пол лица скрыто лечебными пластинами, будто шлемом. Сколько бы в них ни было добра и росы, я не знаю, достаточно ли этого. Я ничего не знаю! Вот, опять слёзы... Можно я тебя поцелую? Прикоснусь губами... тут, где ямочка. Не больно? Возьму тебя за руку, прижмусь лбом к ладони… вот так… осторожно, как пушинка. Ты только не умирай, пожалуйста. Я ведь… Я, кажется, люблю тебя.