Жена-беглянка

Глава 10. А на мужчин мы смотрим свысока… слегка

— И что же? — Марлена наклонилась ко мне через столик с бумажной посудой. — Зачем он приходил?

Высокие стаканы с надписью "Не бойся летать!" вмещали по полграфина вишнёвого компота, остывшего почти до температуры воздуха за бортом кабинки. И на борту тоже. Прозрачные стенки защищали от ветра, но не от холода, и я порадовалась, что надела родное татурское полупальто.

— Не знаю, — ответила, глядя на раскинувшийся внизу город. — Видела его потом с каким-то мужчиной. Или мне показалось. Они были далеко, в самом конце коридора, и сразу куда-то свернули.

Глубокие тарелки с надписью "Не бойся желать!" стояли пустыми. Меньки, маленькие джеландские пирожки, варёные в крутом кипятке, мы успели съесть, я свои со сметаной, а темпераментная Марлена с горчицей. Остались только круассаны с клюквой. Но кабинка только-только добралась до верхней точки Арки Желаний, и нам предстояло болтаться в небесах не меньше часа — имело смысл придержать что-то про запас.

Арку Желаний возвели из стали и субстанции вскоре после провозглашения Джеландии и сначала называли Аркой Независимости. Ажурная конструкция парила над Чуддвилем как воплощение девиза, начертанного на джеландских гольденах: "Невозможное возможно — если очень захотеть". Правее и выше серебрился, растворяясь в синеве, крутой изгиб Арки Чудес, доказывая, что всегда стоит стремиться к новым вершинам. После её строительства внутри Арки Желаний проложили систему тяг и направляющих и пустили по ним кабинки, превратив главную столичную достопримечательность в самое большое в мире колесо обозрения. Шутили, что в ясный день с него можно увидеть Стену.

— А эти… наглые морды, которые тебя поплавать зазывали? — поинтересовалась Марлена.

— Там всё обошлось. Эл попросил снять их на светописец, сначала в бассейне, потом в интерьере парилки, и господин Талхар меня отпустил. На сегодня, говорит, всё, а с переводом мне сын поможет.

— Ха! И стоило ради пары снимков сыр-бор разводить!

Марлена явно была разочарована. Ей хотелось услышать, что я с визгом отбивалась от девятерых распаренных мужчин? Или что скинула простыню вместе с юбкой и резвилась с ними в бассейне, как русалка с тритонами?

— Скорее всего, Эл поговорил с отцом, — сказала я. — Для этого и отослал меня за светописцем.

— Слушай, — у Марлены заблестели глаза, — может, тебе к этому Элу присмотреться, а?

Сегодня она выглядела собой. Никаких дамских очков, белокурые волосы вихрами торчали из-под красной вязаной шапки с помпоном.

— К одному уже присмотрелась, хватит!

Я не собиралась раскрывать Марлене подробности своего уговора с Мэтом Даймером. Сначала вообще не хотела ничего говорить, но Марлена пристала как репей:

— Я же от любопытства умираю! Ты на собеседовании так ловко ушла от ответа, я даже не ожидала… Давай, колись! Какой он — молодой, богатый?

— Кто? — прикинулась дурочкой я.

— Муж в авто! Что там у вас вышло?

— Ничего. Фиктивный брак.

— Ага, как же! А с чего ты покраснела? Признавайся!

— Да не в чем признаваться, — сдалась я. — Ему нужна была женщина на одну ночь, а под рукой не оказалось никого, кроме меня.

— А ты? — с придыханием воскликнула Марлена, ложась грудью на тарелку из-под менек.

— Что я? Послала его подальше.

— Ну да, типа ты не такая, ты ждёшь человековоза… Рельсового.

— Что? — растерялась я. — Причём тут человековоз?

— Ни при чём. Поговорка в Чуддвиле такая есть, не слышала? Ладно, леший с ней! Потом что? — от нетерпения у Марлены только пар из ноздрей не шёл.

Я вздохнула.

— Потом пришёл отказ от департамента. Я расстроилась, растерялась. А он... просто воспользовался ситуацией.

Марлена выпрямилась с видом сытой кошки, поддёрнула рукава свитера, торчащие из-под рукавов стёганой куртки.

— И как всё прошло? Оргазм был?

— Об этом я говорить не буду!

— Что, так плохо? Он извращенец?

Я даже задохнулась.

Мэт Даймер кто угодно — беспардонный наглец, проныра, грубиян, хитрый соблазнитель, самодовольный бесстыдник… но не вот это вот!

— Ага, — прищурилась Марлена. — Вижу, что нет. Тогда давай отчитывайся. Сколько раз, сколько минут, в каких позах? Прелюдия долгая была? А он делал тебе…

— Хватит! Ещё один вопрос, и я выпрыгну!

Дверца кабинки запиралась снаружи, но на случай непредвиденных ситуаций на стекле был нарисован кружок, к которому следовало приложить ладонь с идентификатором. Что тогда произойдёт, я не знала, однако сделала вид, будто тянусь к этому кружку.

Марлена замахала руками.

— Ладно-ладно, не буду я ничего спрашивать! Гаси глаза, пока пожарные не приехали, — она силой усадила меня на место. — В общем, самое интересное пропустим. Дальше что было? Это-то ты можешь мне сказать?

— Он уехал.

— И всё?

— Ну... Я теперь здесь. А он... Преследует меня, насмехается, гадости говорит.

— Запал, значит, — сделала неожиданный вывод Марлена. — И ты ему ни-ни?

— Что — ни-ни? Ах это… Нет, конечно! За кого ты меня принимаешь?

— То есть один раз и всё? — Марлена фыркнула. — Ну, знаешь! Вообще-то мужик ради тебя от свободы отказался. Имеет право!

— Да ни от чего он не отказывался, — поморщилась я. — Брак на три месяца.

— Типа потом продлим?

— Нет, просто на три…

— Гад! — Марлена вмиг переметнулась на мою сторону. — И как ты за три месяца должна устроиться? Хоть бы на год! Вот мы с Харальдом на пять лет поженились. Чтобы потом меня точно не выперли. Он тоже из наших, понимает. Его родители сбежали из Татура, когда Демар стал герцогом. Харальду всего тринадцать было, и как раз выяснилось, что он техновидец. Не удрал бы вовремя, сидел бы под замком, клепал всякие суб-штуковины для герцогской верхушки.

Она зацепила пальцем край бумажной тарелки из-под менек и принялась двигать её по столу. Туда-сюда, туда-сюда.

Грустная и задумчивая Марлена. Неужели такое бывает?

— Я, конечно, благодарна Харли за то, что из общаги вытащил и всё такое, — она устремила взгляд за окно, на башенку со шпилем, венчающую небоскрёб Шиллингеров. — Но знаешь, иногда я жалею, что связалась с ним... Вот сегодня. Я хотела тебя к нам пригласить, а он, видишь ли, модернизацию затеял, притащил кучу хлама, разобрал все наши суб-аппараты. Нам номер надо делать, а он подожди да подожди. Всё носится с идеей Вездесущей Всеобъемлющей Волны, которая соединит все на свете суб-коммуникаторы, посылатели, получатели, показыватели, читалки, игралки, запоминалки и так далее в одну мировую паутину. Это, мол, будет такой прорыв! Как будто кроме него прорывы устраивать некому. Лучше бы заказов на ремонт побольше брал. А то скоро по миру пойдём.

Кажется, Марлена забыла, как рисовала мне радужные перспективы своей газеты.

— Но, главное, понимаешь, не до меня ему. Одни железки на уме. Первые месяцы ещё ничего было, мы с ним даже кровать старую сломали. А сейчас приходится уговаривать любовью заняться. Ну Харли, ну миленький, ну пожалуйста, я тебе суп говяжий сварю, пирожок сладкий испеку… Вот как так можно? Рядом молодая цветущая женщина! Мне скоро тридцать, Симона, я детей хочу. Мы с Харальдом как договорились: будут дети, вступим в бессрочный брак, а он… может, поэтому от меня и шарахается.

Она всхлипнула. Неунывающая, заводная Марлена!.. Захотелось обнять её, сказать что-нибудь хорошее.

Но я не успела. Марлена вскинула голову и, сверкнув глазами, припечатала:

— Так что если мужик тебя хочет, это надо ценить!

Вообще-то мы встретились не для того, чтобы говорить о мужчинах. Я принесла Марлене перевод (получив в уплату угощение из компота, менек и круассанов) и позволила себе удивиться: для чего рассказывать читателям о том, что и так все знают? Такую статью о Джеландии может написать любой, хоть сама Марлена, хоть прохожий с улицы, никакой историк не нужен.

— Ничего ты не понимаешь! — она тряхнула головой с такой экспрессией, что волосы, только что заправленные под шапку, посыпались на лицо. Одна прядь даже угодила в рот, и Марлена от души сплюнула. — Народ у нас тёмный, его просвещать надо. Многие даже не знают, что Джеландия означает Страна Желаний! Нет, я могла бы, конечно, и сама написать. Но джеландский историк — это авторитет. Не то что какая-то Марлена Шумски-Хардски.

— Ты же главный редактор.

— Да хоть президент общества защиты фурснаков! Ты бы, чем критиковать... — она прервалась, чтобы в три куса умять круассан, — возьми и тоже напиши нам что-нибудь. Про анимы. Или про то, как в мире появилась субстанция. Ты же любишь такие вещи?

Марлена допила компот, поставила стакан в тарелку из-под менек и, поёжившись, спрятала кисти рук в растянутые рукава свитера.

— Правда, мы за авторские материалы пока не платим. Только когда по заданию редакции. Нет, я понимаю, что за бесплатно не в кайф, зато приобретёшь журналистский опыт. Сама подумай. В стране полно людей со знанием татурского, работу найти сложно. А ты у нас потренируешься и сможешь устроиться в любую газету, причём не переселенческую, а настоящую, джеландскую.

Я задумалась: может, и правда? Сказал же Мэт: "Найди себе нормальную работу".

Стоп! Почему мне на ум опять пришёл этот несносный Даймер?

С другой стороны, если от его слов может быть польза, почему не принять их к сведению?

Тяжёлая трубка общественного суб-коммуникатора с лязгом легла на рычаг. Связь сегодня работала с перебоями, как бывало, когда на другом конце линии, в Татуре, барахлило подслушивающее оборудование. Мамин голос поминутно пропадал, но всё главное я расслышала: дело о покушении наконец закрыто, новых обвинений Артуру не предъявлено.

В бюро переводов мама так и не вернулась, лишь изредка брала заказы на дом. А денег просила больше не посылать, потому что… Тут она замялась и явно волнуясь сообщила, что они с Гунаром решили снова пожениться.

Как будто я стану её отговаривать! Это же замечательно!

Только немного взгрустнулось: я больше не была частью их жизни. По сути, никогда не была. Мама, Гунар и Артур — настоящая семья. А я… Мне надо устраиваться тут, в Джеландии.

Решено. Со следующей получки куплю себе суб-ком, простенький, без голосовой связи, но такой, чтобы мог отправлять послания, а не только принимать. И полусапожки — носить с юбкой. Пока же надо уладить одно дело, на которое уйдут и премия, и компенсация, и половина того, что Талхар-старший выплатил мне за первые две недели работы.

Не трусь, Симона. Хвост трубой, и вперёд!

Туда я и направилась, собрав всё своё мужество, — в кафе "Хвост трубой". Заведение с изюминкой. Его показывали туристам и печатали на открытках, даже арендовали для съёмок семейной комедии "Дело полосатых, или Кто сказал "Гав!"

На экскурсии нам рассказывали, что во времена второй фактории на этом месте стоял дом в традиционном флорицийском стиле. Узкая лицевая часть, высокий ступенчатый фронтон, переходящий в печную трубу — изображение сохранилось на старой ксилографии. Десять лет назад владелец участка решил воссоздать историческое здание и открыть в нём кафе. Обратился к приятелю-архитектору, чтобы подешевле. А тот, по неопытности, напутал: второй этаж получился шире первого (ой, разве в оригинале не так?), верхушка фронтона вместе с трубой вытянулась, как комнатный цветок при нехватке света.

На этом деньги у заказчика иссякли, и недострой выкупила молодая пара со смелыми идеями. Все выступы по бокам дома скруглили, фасад разрисовали под кота, а именно под его тыльную часть. Естественно, труба стала хвостом; слуховое окно и два близко расположенных эркера удачно совпадали с анатомическим особенностям взрослого половозрелого животного. На трубу прилепили сделанный на заказ дымник — снизу казалось, что кончик хвоста немного загнут в сторону.

Урна на краю тротуара, напротив, изображала кота анфас. Зверь был страшно голоден: отверстие для мусора являло собой широко распахнутую пасть, ведущую прямиком в бочкообразную утробу.

Спасаться от хищника предлагалось за дверью с зазывной надписью "Вас ещё не съели? Тогда вы идёте к нам".

"Мяу!" — возвестил колокольчик над входом.

Внутри было светло и пёстро, пахло мятой. Сквозь жизнерадостный гомон и позвякивание посуды пробивалась нежная мелодия "Маленькой мартовской серенады" надуйского гения Котцарта.

Мэта я увидела сразу. Он умудрился занять столик у окна, хотя кафе было набито битком. В джемпере и рубашке с расстёгнутым воротом он выглядел ещё интереснее и обаятельнее, чем я помнила. Облегающий трикотаж подчёркивал естественную линию плеч и отличную форму их обладателя, цвет терракоты гармонировал с живописной каштановой шевелюрой, улыбка могла осветить безлунную ночь.

Нет, господин инспектор, на этот раз ваш номер не пройдёт. Лучше обратите внимание на девушек за угловым столиком, вон как они вам глазки строят. А я задерживаться не собираюсь...

Но Мэт ловко вытряхнул меня из пальто и препроводил к креслу, которое имело вид упитанного чёрного кота, свернувшегося клубком. Когда я села, кресло сказало: "Мр-р-р".

Хитрый ход. Зазвать меня в место, где трудно поддерживать здоровый отрицательный настрой, потому что хочется улыбаться, умиляться, мурлыкать вместе с креслом, всё прощать и на всё соглашаться, самозабвенно любуясь изобилием котов — глиняных, деревянных, стеклянных, тряпичных, рисованных, плетёных, вязаных, кованых, каменных, самых разнообразных.

Коты сидели на подоконниках, лежали на ярко раскрашенных полках, свисали с карнизов, цеплялись за лоскутные шторы, лезли вверх по стенам, болтались на светильниках, обвивали собой цветочные горшки. Время показывал не обычный хронометр, а хитрющая морда с усами-стрелками, плитка на полу пестрела разноцветными кошачьими следами, плинтус тянулся вдоль стены хвостом в полоску, заканчивался котообразной кадкой для кактуса и… тянулся дальше. У салфеток обнаружились глазки, у солонки и перечницы — лапки. Не удивлюсь, если стол стоял на трёх котах — я просто не стала заглядывать под столешницу. На обложке меню тоже красовался кот, он шествовал по сужающейся к горизонту улочке, гордо задрав свой хвост трубой.

На первый взгляд, оформителю здорово изменило чувство меры. Но... котиков много не бывает, так ведь?

К удовольствию посетителей, по заведению вольно разгуливали живые кошки. Одна, пепельная-белая, с пышным хвостом и голубыми глазами, вспрыгнула ко мне на колени, улеглась, как хозяйка, и стала лизать лапу.

— Кажется, у тебя новая подружка, — в глазах Мэта проблеснуло солнце. — Что закажем? Рекомендую чай с морошкой, называется "Нос по ветру". И мороженое "Мячики". Шесть вкусов, шоколадные трубочки и фрукты. Ум отъешь.

Он искушающе улыбнулся.

— Кофе, — сказала я.

— Отлично, — не стал возражать Мэт и продиктовал подошедшей официантке: — Два "Носа по ветру", два мороженых "Мячики", один коктейль "Кошачья мята". И кофе... латте, тоже один.

— Капучино, — поправила я.

На официантке был красный ошейник с блестящей табличкой "Китти", на голове ушки, лицо разрисовано.

Едва она удалилась, я вскинула на Мэта взгляд. Надеюсь, убийственный.

— И зачем это?

— Не будешь, сам съем.

Ага, двойную порцию!

Я положила на стол значок. Маленький, но тяжёлый кружок из металла, похожего на чернёное серебро, с затейливым вензелем из двух букв "У". Университет Умсфорд, одно из трёх самых престижных учебных заведений Джеландии, а в области экономики и юриспруденции — самое престижное.

— Спасибо за помощь… Мэт.

Это было ошибкой. Назвать его по имени, так мягко, и не спрятать руку под стол.

Ладонь инспектора уверенно легла поверх моей — будто по праву.

Я сейчас же высвободилась.

Кошка, потревоженная резким движением, спросила: "Мррм?" А взгляд разумный-разумный. Животные сохранили отголоски природной магии — чутьё на опасность, дар эмпатии. Но анимами обладали только кошки. В душе моей синеглазки жил… ого, единорог!

По Лаврентиусу, увидеть единорога — к счастью.

"Мрр", — подтвердила кошка, довольно жмурясь.

Если бы…

— Симона, нам надо поговорить. — От напускной беспечности Мэта не осталось и тени.

— О чём, господин Даймер?

Он чуть помедлил.

— Скажи мне, будь добра, почему ты сбежала?

Десять панических секунд я убеждала себя, что он имеет в виду совсем не то, о чём я подумала. После всех оскорблений и насмешек, после всех обидных выводов, которые он сделал на мой счёт — какой смысл возвращаться к тому, что случилось месяц назад?

— Не понимаю, о чём вы, — выдавила наконец, отлично сознавая, как фальшиво это звучит.

Китти принесла заказ. С подноса на стол перекочевали дымящийся чайник, две чашки, две вазочки с мороженым, всё в котах-котах-котах, даже у ложечек усы. Разноцветные шарики мороженого напоминали джутовые мячики, сложенные горкой. Перед Мэтом девушка поставила янтарного цвета коктейль с кубиками льда и листиком мяты, передо мной — кофе. На пенке была нарисована смеющаяся кошачья мордочка.

— Как думаешь, тут часто просят чай и кофе одновременно? — шутливо осведомился Мэт.

Я подняла голову — и наткнулась на пронзительный "полицейский" взгляд.

— Бежен, гостиница, утро. Вспомнила?

Ещё бы! Лицо и шею залило мучительным жаром.

И удрать невозможно. В колени впились цепкие коготки, уведомляя, что встать я смогу только с Синеглазкой, повисшей на брюках.

— Симона?

— Это не я сбежала, это ты сбежал, — выпалила полушёпотом на одном дыхании. — Когда я... проснулась... — пришлось собрать все силы, чтобы выговорить это слово, — тебя уже не было. И я… ушла. Что мне было делать?

— Дождаться меня.

— Сидеть одной, в чужом номере, неизвестно сколько времени? Вы даже записки не оставили, — произнесла я совсем тихо, разглядывая серые кошкины ушки и тёмные полоски на мохнатом лбу.

— Допустим. Почему ты не связалась со мной, когда прилетела в Чуддвиль?

А должна была?

Это допрос, господин Даймер?!

По глазам поняла: да, допрос.

А дальше — обвинение и приговор?..

Нет, благодарю!

Я растянула губы в виноватой улыбке:

— Прости, Мэт, ты не мог бы на минутку…

Кресло протестующе сказало "Мяу!" — когда я поднялась, чтобы передать кошку удивлённому инспектору. Синеглазка, умница, вцепилась пушистыми лапками ему в плечо, обещая превратить гладкий джемпер в махровый, если её попытаются ссадить.

А я цапнула сумку, сорвала с вешалки пальто и стремительным шагом покинула кафе.

Сбежав с крыльца, едва не налетела на одного из местных профессиональных бродяг, который как раз плёлся мимо. На нём был потрёпанный бушлат без пуговиц и зелёная охотничья шляпа, мятая, в пятнах, но с пером. И конечно, от него разило всем плохим, на что способен человек — но не так сильно, как от татурских бездомных.

Бродяга пробурчал что-то сердитое и поковылял своей дорогой. Ветер мёл ему вслед первые опавшие листья, гнал тучи над черепичными крышами. Меня вмиг пробрало до костей.

Поспешно натягивая пальто, я сообразила, что не сделала того, зачем пришла. Но не возвращаться же теперь...

Пока я мешкала, Мэт выскочил на крыльцо со своей курткой в руках — и ни одной затяжки на джемпере.

— Симона!

Я шагнула к нему, на ходу выуживая из сумки пакет с полустёршимися штемпелями почтовой службы Чехара.

— Вот, возьмите, пожалуйста.

— Что это?

— Всё, что я вам должна. За билет, за платье… и остальное. Возможно, для вас это мелочи, мне трудно судить, но я не хочу быть ни в чём обязанной. Надеюсь, вы меня поймёте…

Деньги за обед и клуб я решила не возвращать. Это развлечения, которых он искал в тот вечер и нашёл бы, со мной или без меня. В любом случае, у меня столько не было. За одежду следовало расплатиться обязательно. А вот браслет… не стыдно подарить другой женщине.

— Я его ни разу не надевала, футляр не повреждён.

Сделав и сказав всё, что было необходимо, я почувствовала себя шариком, из которого выпустили воздух. Вместо облегчения — пустота и слабость.

Чего я не ожидала, так это что Мэт выпрямится и застынет, как каменный, а его взгляд станет станет ледяным… леденящим.

— Забери. Мне это не нужно, — сказал, как ударил.

— Мне тоже.

Он молча развернулся, швырнул пакет в урну и зашагал прочь.

А я пошла в другую сторону, твердя себе, что всё сделала правильно. Теперь он оставит меня в покое, и нет причин испытывать неловкость и вину. И о деньгах, доставшихся так тяжело и пропавших так бездарно, жалеть не стоит. Они с самого начала предназначались Мэту, а как он ими распорядился, его дело.

Но почему-то перед глазами стояли не купюры, а серебристая цепочка, тонкая, как дождинка, с двумя синими капельками-сердечками.

И нет в них ничего пошлого!

Представилось, как браслет трясётся в кузове мусоровоза, придавленный гниющими отбросами, как его топчет и крошит безжалостный пресс. Или примеряет чужая рука, случайно обнаружив в куче хлама…

Я не выдержала и обернулась. Над урной-котом склонился давешний бродяга. Залез в круглую пасть чуть не по плечо, извлёк пакет и, покачиваясь, уставился на свою добычу.

От этой картины оборвало дыхание. Осталась одна мысль — успеть. Я подлетела к бродяге, выхватила пакет из его скрюченных пальцев.

— Это моё!

Как порыв ветра — была, и нет меня.

Вслед неслись хриплые выкрики. Забористые обороты, не спорю, многофигурные. Но ничего, что могло бы пополнить мой словарный запас.

Ветер сменился дождём. Редкие пока капли пятнали асфальт, а я шла, прижимая пакет к груди с чувством, что достала звезду с неба.