Железнодорожница 3

Глава 24

Едва мы переступили вход в виде пятиконечной звезды, как почти вся территория Брестской крепости оказалась как на ладони. Издалека так прекрасно и величественно смотрелся монумент солдату-защитнику! И так трогала за душу скульптура солдата, ползущего с каской к ручью!

— Я это уже где-то видела, — с трепетом прижала руки к груди Ритка.

— Да где-нибудь по телевизору или в журнале видела, — подсказал Вадим.

Мы не спеша прошли мимо невысоких развалин из красного кирпича, на которых то и дело яркими гроздьями свисали головки живых цветов. Приблизились к тому самому монументу и вечному огню. Ритка поднялась по ступенькам, чтобы возложить цветы. Вадим рассматривал таблички с именами павших защитников.

А меня вдруг кто-то неожиданно тронул за плечо. Я испуганно обернулась и увидела прямо перед собой Рекасова.

— О, а ты откуда здесь?

— Да узнал, что вы сюда поехали, — ответил он, — и тоже захотелось посетить, ни разу здесь не был.

— Да и правильно, — одобрила я, — побывать в Белоруссии и не прийти в Брестскую крепость было бы странно.

Мужчина опасливо огляделся и, убедившись, что Ритка с Вадимом нас не услышат, негромко заговорил:

— Альбина, честно говоря, я поговорить хотел.

— Да? И о чем же?

— А с чего это Ольге приспичило следить за Зверяко? — выпалил он. — Он что, нравился ей?

— Да с чего ты решил? — прыснула я.

— Понимаешь, я вот примерил ситуацию на себя. Скажем, узнал бы я, что Клавдия бегает на концерты Магомаева. И вот, хоть убей меня, но мне бы даже в голову не пришло рвануть на тот же концерт, исподтишка за ней следить. Да еще и друга с собой взять, чтобы веселее было. И фотоаппарат. Зачем, ты можешь мне объяснить? Неужели она настолько потеряла интерес ко мне, как к мужчине?

Признаться, я опешила от его слов, и мне даже жалко стало этого незадачливого парня. Получается, он так любит Ольгу, ревнует ее. Вот так, а она за глаза легкомысленно называет его «мой дурак».

— Ну, если бы она потеряла к тебе интерес, думаю, ты бы и так заметил, — предположила я, — без всяких концертов. Но ты же ничего такого не замечал?

— Вроде нет, — лицо его слегка просветлело.

— Я думаю, тут дело в другом. Сколько лет она дома сидит? Лет пятнадцать небось? Ты сам-то такое можешь представить? Вот ты бы все эти годы сидел дома и только и занимался домашним хозяйством?

— Я — нет, — категорично заявил он, — я бы точно с ума сошел от безделья. Но то я, а то она. У каждого ведь свои задачи. У меня на службе, у нее дома. Я, например, хочу приходить домой и слышать запах пирогов, хочу уюта и спокойствия. А разве она могла бы это все обеспечить, работая с утра до вечера?

— Понимаю, — кивнула я, — но вы могли бы тогда разделять домашние обязанности.

— Ну! Скажешь тоже, — закатил он глаза, — ты представляешь меня с тряпкой в руках?

— А почему бы и нет? Вас наверняка этому в военном училище учили.

— Да, на первых курсах и дежурства были, и наряды, и я все это умею, — согласился он, — однако, теперь у меня в доме хозяйка есть! Я ее обеспечиваю, она мне уют создает. Что в этом плохого?

— Ничего плохого здесь нет, — согласилась я, — но ты видишь, во что это выливается? Она же от скуки не знает, чем заняться, всякими сплетнями увлекается.

— Не понимаю, — пожал плечами Рекасов, — почему женщины так обожают всякие сплетни, интриги?

— Вообще-то не они одни, — возразила я, — вспомни того же Зверяко. Разве не занимался он на службе интригами?

— Он занимался всем этим с определенной целью, со злым умыслом. Теперь-то мы это точно знаем.

— А Ольга свои цели преследовала. Ей хотелось быть интересной людям, понимаешь? Чтобы вот позвонить подруге и сказать: «Ой, что скажу, что скажу», а у той дух захватывало от любопытства. Нормальному человеку недостаточно сидеть дома и варить борщи мужу! Хочется пользу приносить. А какую еще пользу она принесет в таких условиях? Вот и думай.

— Ты предлагаешь отправить ее работать? — нахмурился Рекасов. — Но у нее помимо борщей полно дел. Павлика надо в хор водить? Надо. Уроки с ним делать? Тоже надо. Мы же хотим человека из него вырастить.

— Да я понимаю, но человеку всегда хочется новизны и чего-нибудь неординарного, искрометного. А тем более если это такая темпераментная женщина, как Ольга. Я вот лично устала дома сидеть, хотя не работаю всего несколько месяцев.

Ритка, находившись по территории, подошла к нам и вопросительно взглянула снизу вверх на Рекасова.

— Ты уже все здесь осмотрела? — спросила я ее.

— Да, я теперь собираюсь через ту арку пройти, посмотреть, что там.

— Так сходите с папой.

— А он на лавочке сидит, с каким-то дяденькой разговаривает.

Я поискала глазами лавочку, на которую показывала девчонка. Вадим сидел рядом с каким-то пожилым человеком и слушал, слегка наклонив голову, что тот ему рассказывал.

Не сговариваясь, мы втроем прошли сквозь арку и увидели фасад красивого старинного здания, почти весь испещренный следами от попадания снарядов. Большие окна с деревянными рамами поблескивали под солнечными лучами, сквозь зелень ветвей деревьев, покачивающихся у исторического строения.

Людей в этот час было немного, все они молча бродили по территории крепости. Стояла безмятежная тишина. И трудно было поверить, что когда-то именно здесь, на этой земле, шли ожесточенные бои, гремели взрывы, свистели снаряды, громыхали выстрелы.

Наверное, поколения с конца сороковых годов и таких, как Альбина, застало самые спокойные годы в истории. На их долю хотя бы не выпало войн. Прекрасная юность в семидесятые-восьмидесятые, стабильная обеспеченность работой и жильем. Возможность любить, создавать счастливые семьи. Несгибаемая вера в светлое будущее.

Да и то не обошлось без этой напасти. Вон, война в Афганистане идет, у кого-то дети погибают. И когда уже политики всех стран научатся договариваться друг с другом? Ведь это лучше, чем воевать.

— Что, поедем? — увидев нас, Вадим поднялся с лавочки.

— Да, пора уже, — ответила я.

— Отец, тебя подвезти куда? — повернулся он к своему собеседнику. — Я на машине.

— Спасибо, сынок, — ответил тот, — я пока тут посижу. Потом домой пойду.

— Ну, бывай, Степаныч, здоровья тебе.

Они попрощались за руку.

— Представляете, — горячился Вадим по пути к машине, — познакомился с живым защитником Брестской крепости!

— Неужели остались выжившие? — удивилась я.

— Еще бы, конечно, остались. Многие в плен попали, а домой как вернулись, так им сразу огромные срока впаяли, как предателям Родины, — ответил Вадим.

— Да ты что?

— Да, мне сейчас Степаныч рассказывал. Книгу о Брестской крепости написали, а их упомянули, как погибших. Ну и кто-то в издательство про эту ошибку написал. Мол, не погибли они, а в лагерях парятся. Дошло до верхов, тогда только и распорядились их освободить.

Я тяжело вздохнула и покачала головой. Какой только несправедливости нет на земле! И как же хорошо, что мы живем в более гуманное время!

— А как это — освободили освободителей? — невпопад спросила Ритка. — Разве так бывает?

— Времена тогда были суровые, — вклинился в разговор Рекасов, — и к людям строго относились. Зато люди были знаешь какие мощные Что угодно выносили.

А уже следующим вечером наша группа собралась на перроне возле поезда, готового отправиться по маршруту «Брест-Москва».

Только теперь не Клавдия, а я здесь задавала тон и всем распоряжалась. Сверялась со списками, предъявляла документы проводникам, сообщала, кому в какое купе проходить. С собой у меня были стопки бумаг, которые я собиралась продолжать обрабатывать в поездке.

Воодушевление переполняло меня. Ведь в самый ближайший день после приезда в Москву я наконец-то выхожу на работу! Понятно, что не по специальности, но этот вопрос я постараюсь решить. Может, в институте примут справку и с такого места работы. А может, попробую перевестись на другую, более подходящую специальность — этим я займусь позже, ближе к сессии.

И, конечно же, я воспользуюсь всеми преимуществами своей новой должности. Я обязательно уговорю Федора Дмитриевича принять на себя звание нового генсека. Разумеется, как только такая возможность представится. Кто знает, может, и удастся повлиять, — хоть как-то, хоть в меру своих сил, — на дальнейшие события.

Я слегка кивнула появившейся Ольге и дала ей возможность быстрее проскользнуть внутрь вагона. Не стала приставать с разговорами. У бедняги еще не сошел отек и синяки с лица. Она приехала в черных очках и широкополой панамке. Рекасов с чемоданами молча прошел вслед за ней. Да уж, съездили люди на отдых, называется!

— Может, тоже пойдем в купе? — подошел ко мне Дима.

— Да, вы с Ритой идите, а я — только когда все зайдут, — важно ответила я.

И вот, когда до отправления оставалось каких-нибудь пять минут, к нашему вагону подбежал запыхавшийся Игнатенко — тот самый сотрудник КГБ, с которым мы беседовали в маленьком кабинетике резиденции. С первого же взгляда на его перекошенное лицо мне стало ясно — хороших вестей не жди.

— Где Устиновский? — крикнул он мне на ходу.

— Пойдемте, отведу вас в его купе, — ответила я, устремляясь за ним.

— Товарищи пассажиры, мы уже отправляемся! — запротестовали проводники, загораживая вход в вагон. — Даже провожающие уже вышли!

— Мы на одну минуту, — заверил их Игнатенко, показав свое удостоверение.

Я постучала в купе Устиновского, и тот моментально открыл. Вместе с сотрудником КГБ мы вошли внутрь. Я плотно задвинула дверь.

— Зверяко и его супруга мертвы, — сообщил Игнатенко в ответ на вопросительный взгляд Федора Дмитриевича.

— Допросить успели?

— Да, один раз допросили, но они ничего не рассказали, не назвали ничьих фамилий. Собирались снова допросить, а тут такое! В общем, никаких ниточек. Кто их курировал, кто куда направлял — осталось неизвестным. Все, что есть — это тот «дипломат», карты да вот ее показания, — он манул рукой в мою сторону.

Устиновский в бешенстве отвернулся к окошку и обхватил голову руками. Честно говоря, впервые видела его в таком состоянии.

Игнатенко попятился и побежал к выходу из вагона.

Поезд тронулся вовремя.

Я с минуту постояла в тамбуре, наблюдая, как одна из проводниц начала свои дорожные хлопоты. Потом медленно пошла к своему купе. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, что говорится. Удалось повлиять на ход истории, да-да. И что-то изменить, конечно же. И вообще…

Не было никаких сомнений в том, что те самые мощные темные силы, с которыми сотрудничал Зверяко, его и прикончили. И нетрудно себе представить, на что эти силы способны. Именно они поставят Мишку-пакета на должность генсека, и спрашивать никого не станут. А если он их не устроит, то кого-нибудь другого подходящего.

Белорусское КГБ, надо полагать, после такого провала ждут немыслимые проверки, многие полетят со своих должностей. Недаром же на Игнатенко страшно было взглянуть.

Вот только что это изменит? Машерова с дороги убрали, как пылинку. Устиновского пытались отравить и, вполне возможно, еще не раз попытаются. И это только то, о чем мне известно. А сколько еще всяких подрывных мероприятий они проводят? Каждый день, каждую минуту, на всех парах подгоняя наше великое государство к развалу.

В отчаянии я подумала, что надо все же попросить Диму, чтобы срочно переводился куда-нибудь. Хоть в Германию, хоть на Дальний Восток — неважно. И Вадим с Тонькой тоже пускай уезжают подобру-поздорову в родные пенаты. Надоело все! И никакие показания я больше давать не буду! Иначе что мне потом — переживать, что они меня найдут и что-нибудь подстроят? Трястись за свою жизнь? Вон Ольга ничего никому не рассказала и правильно сделала! А в том, что ее так избили, я и виновата. Должна была тоже промолчать скромно.

Да уж, тысячу раз прав был дед, когда объяснял мне, что, чем выше поднимаешься, тем тяжелее! Точно, чистые погоны — чистая совесть!

А впрочем, отчаяние — не самый лучший советчик, не правда ли? — всплыла вдруг противоположная мысль.

Хоть в Германии, хоть на Дальнем Востоке после распада Советского Союза везде и всем придется несладко. Насколько я помню из истории, наши войска из Германии выводили, не предоставляя офицерам никакого жилья.

Так разве стоит рубить с плеча? К тому же, неизвестно, как поведет себя после всего случившегося Федор Дмитриевич. Может, как раз сейчас он и примет решение возглавить страну в самое ближайшее время. Взять бразды, так сказать, в свои собственные руки. И тогда мне нечего будет бояться.

Или, что вполне возможно, на Лубянке решать закрыть дело Зверяко и забыть о нем. И тогда я перестану быть свидетелем, и тоже нечего будет бояться.

Открыла дверь своего купе, и сразу же попала в веселую неразбериху и суету — Дима с Риткой хлопотали по обустройству нашего дорожного быта. Расправляли белье на полках, доставали еду и печенье к чаю. Хоть ехать всего ничего, и утром мы уже будем в Москве, а все же хочется добраться с комфортом.

— Так что ты решила, с нами остаешься или поросишься жить к папе? — устало спросила я у Ритки, которая успела залезть на свою любимую верхнюю полку с книжкой в руках.

— Мам, ну говорили же уже об этом, — невозмутимо отозвалась она, — с вами, разумеется.

— И ты понимаешь, что должна соответствовать? — уточнила я на всякий случай. — Никаких истерик, никаких записочек?

— Ну зачем ты напоминаешь, мне же и так стыдно, — она укрылась пледом, потому что из открытой фрамуги дух прохладный вечерний ветерок. — Я понимаю, что живу в приличной семье. И должна вести себя как положено.

— В самом деле, чего ты к ней прицепилась, — урезонил меня Дима.

— Не помешает, — угрюмо ответила я.

— Подумать только, утром будем дома! — радостно констатировала Ритка. — И я наконец-то снова увижу Хомочку! И наконец-то сяду за пианино! Ой, а папа с теть Тоней с нами домой поедут?

— Пока с нами, куда ж их девать, — с досадой пожала я плечами, — надеюсь, скоро им помогут решить квартирный вопрос. А если нет, то они уедут домой.

— Может, там для них лучше будет, — философски заметила девочка, — да и папа сказал, не будет он скитаться в Москве по общежитиям.

Проводники тем временем решили негромко включить музыку. «Молодость моя Белоруссия, песни партизан…» — разлилась по вагону мелодия одного популярного ансамбля.

А я переводила взгляд с Димы на Ритку и думала — вот же оно, мое самое главное в жизни счастье! Моя семья! Мои самые любимые люди, с которыми я могу связывать надежды на самое лучшее, самое светлое будущее.

И мы замечательно провели время в дороге — пили чай, делились впечатлениями от прошедшей поездки. Потом я спохватилась, вспомнив, какие журналы удалось урвать в одном из магазинов по вязанию — «Верена» и «Мадише Машн». И срочно их достала, чтобы пролистнуть. Ох, Ольга обязательно станет у меня их выпрашивать, она же тоже обожает вязать.

Потом мы с Димой отправились в гости к Рекасовым, играли там в домино и пили чай. И, конечно, тоже вспоминали, что видели в Беловежской пуще и в Бресте.

И, пока мы развлекались, не заметили, как дверь купе открылась, и к нам заглянул сам Федор Дмитриевич.

— Дима, можно тебя на минутку?

Они вдвоем вышли, а мы с Рекасовыми, притихнув, ждали возвращения Димы.

Он вернулся совсем скоро, и я заметила, как у него подрагивают руки.

— Ну, зачем он тебя вызывал? Что сказал-то? — первым подал голос Рекасов.

— Он уходит в отставку, — брякнул Дима и почему-то покраснел, — сказал, что мы можем решать — остаться с новым руководителем или перевестись куда захотим.

— Ура! — сама от себя не ожидая такой реакции, воскликнула я. И посмотрела на наших друзей. — Не знаю, как вы, а мы уезжаем на Дальний Восток! Дима, ну сам подумай, там же твои родители, там наш дед! Все родное, привычное. И Вадима с Тонькой заберем, пусть живут в квартире на Шошина и наслаждаются жизнью у моря!

— Да меня там и в звании повысят, — счастливо улыбнулся Дима, — и квартиру дадут не хуже этой.