Железнодорожница 3

Глава 17

В зале постепенно стало темнеть. Сначала один ряд светильников выключили, потом другой. Гул голосов также стихал. Люди завороженно ждали выхода любимой артистки. И, наконец, свет в зале исчез полностью, зато ярко осветилась сцена. Тут же под бодрые звуки песни вышла она, богиня советской эстрады — в блестящем серебристом платье, с огромным цветком на плече, раскинув руки, она словно обнимала всех своих поклонников.

Зал незамедлительно разразился аплодисментами, а певица взяла со стойки микрофон, от которого тянулся длинный провод, и запела низким звучным голосом. Мне уже приходилось видеть ее по телевизору, и исполняемую композицию я много раз слышала — это был своеобразный гимн песне.

Певица в эти времена считалась необычайно популярной. Люди в зале смотрели на нее затаив дыхание, с неприкрытым восхищением в глазах. Хотя, признаться честно, внешне она не особо мне нравилась. Но ведь я и сама женщина и не могу быть ценителем женской красоты. А вот нашего Зверяко вполне понять можно. Скорее всего, они с ней почти ровесники, и он видит в ней что-то свое, особенное.

Прозвучали последние аккорды, и зал взревел аплодисментами. Певица низко поклонилась. На сцену начали подниматься люди — вручить букет и поцеловать Песневу. Все букеты она передавала помощникам, и те складывали их в специальное место.

— Дорогие мои зрители, — заговорила она в микрофон своим звучным голосом, — дорогие брестчане! Я с большим удовольствием приехала в ваш город, и хочу сказать, что ваш город особенный. Он стоит на самой границе нашего государства, и много раз принимал на себя удары извне. Самые первые удары врага. И я хочу спеть вам песню о моем родном Ленинграде, в котором я живу и работаю, где создаются новые песни. Эта песня посвящена хлебу — святыне!

Она еще упомянула о блокаде, о пайке хлеба, о бомбежках. Рассказала истории из своего детства.

И в зале установилась особенная теплая атмосфера, по лицам некоторых даже потекли слезы. Как же еще свежа в людской памяти та страшная война! Да и немудрено, если учесть, что на дворе восемьдесят третий год. Война закончилась всего-то около сорока лет назад. Многие пережившие ее еще живы. И даже находятся в активном возрасте — работают, строят свои семьи.

Вот только странно, что власть имущим ничего не наука. По-прежнему они вынашивают планы, как бы половчее убивать друг друга, как бы побольше создать мощного оружия. Да как бы успеть опередить друг друга. Те думают, что мы мечтаем на них напасть. А наши с точностью до наоборот. Почему бы просто всем не жить в мире?

После каждой песни люди выходили на сцену, даря артистке букеты цветов. Постоянно слышались крики «браво!». Но обстановка при этом оставалась чинной и спокойной. Никто не свистел, не плясал у сцены, как это было бы на концерте в другое время. А я оглядывала зал и думала, как же это здорово — чувствовать себя в безопасности и не переживать ни о чем! Ни о каких террористах, ни о каких беспорядках в эти времена ведь и речи не идет.

— Что-то Смешной до сих пор свой букет не подарил, — шепнула мне Ольга, комкая в руке свой носовой платочек.

— Подожди, выйдет еще, — успокоила я ее, — ты главное, фотоаппарат держи наготове.

Подруга в ответ приоткрыла свою сумочку и показала мне блестящий выступающий фронтальный кружок, уж не знаю, как он называется.

И вот настал момент, когда после очередной песни Зверяко поднялся на сцену, по-армейски чеканя шаг. Протянул Песневой букет, поцеловал ей руку и даже заговорил о чем-то. Певица, наклонив голову, заинтересованно смотрела на него и отвечала. А потом он спустился обратно в зал, всем своим видом излучая восхищение и удовольствие.

Ольга, привстав со своего места, несколько раз нажала на кнопку с характерным щелчком. Мы с ней переглянулись и тихонько рассмеялись.

— Ты видела, как они смотрели друг на друга? — проговорила подруга, горя глазами. — А вдруг это нечто большее?

Я только руками развела. Откуда нам знать? Жаль, нельзя было просмотреть фотографии сразу. Нынешние фотоаппараты ведь устроены так, что надо вынимать пленку, да еще в специальной темной комнате, затем проявлять ее, сушить и только потом распечатывать.

Некоторые песни казались мне слишком скучными и затянутыми. А другие, наоборот, очаровывали. Но больше всего в этом зале подкупало другое — люди находились на одной волне. Неповторимое ощущение, что все на едином дыхании, с общими настроениями. Все друг другу как будто хорошие знакомые.

В антракте многие вышли из зала — размяться, покурить, подышать воздухом, прогуляться в буфет. Работники тем временем принялись уносить со сцены букеты — куда-то во внутренние помещения.

— Господи, как я хочу тоже выйти, — простонала Ольга, — но этот-то чего сидит?

Она резко развернула ладонь, указывая на Зверяко. А тот и впрямь остался сидеть, как будто никуда и не собирался.

— Да и пусть сидит, — пожала я плечами, — пойдем! За людьми спрячемся и выйдем, он и не заметит.

Мы так и сделали. Стараясь держаться за спинами других выходящих из зала, тихонько продвигались к выходу. Как вдруг Ольга с силой дернула меня за ткань легкого платья и, когда я обернулась, показала взглядом на сцену.

А там уже стоял Зверяко и о чем-то беседовал с людьми, собирающими букеты.

— Он же сейчас к ней в гримерку попробует прорваться, — горячо зашептала подруга.

Мы остановились, не обращая внимания на зрителей, которые то и дело на нас натыкались.

— Не думаю, что его пустят в гримерку, — с сомнением покачала я головой.

Но тут мы увидели, как наш Смешной бодрым шагом направился за человеком, несущим очередную охапку цветов. И при этом они спокойно продолжают переговариваться. И человек этот даже не пытается прогонять куда-то назойливого поклонника.

— Идем за ними! — Ольга схватила меня за локоть.

— Куда, Оль, ты чего? — испугалась я. — Нас-то точно туда не пустят, позора не оберемся!

— Пошли! — моя спутница в нетерпении притопнула ногой и потащила меня за собой.

Я лихорадочно соображала, что делать и как выкручиваться, если мы попадемся. Сколько опасностей! Работники могут не пустить, Зверяко может нас заметить! И все это ради того, чтобы просто посплетничать, рассказать кому-то, какой Зверяко непорядочный? «Ради Димы», — напомнила я себе. Да, чтобы помочь дорогому супругу поставить на место зарвавшегося коллегу.

И я продолжала идти вслед за подругой, клятвенно обещая себе, что я позволила себя втянуть в такое в последний раз. А потом все — устроюсь на работу и больше никогда не ввяжусь в такие авантюры.

К счастью, работники сцены оказались слишком занятыми, и вообще не обратили на нас никакого внимания. Зверяко к тому времени уже исчез за красивым переливающимся занавесом.

Мы сами не заметили, как проскользнули через плотную ткань и ступили в темный коридор.

— Смотри под ноги, — шепнула я подруге, — тут какой-то обрыв.

— Да это лестница, — откликнулась она.

Спустившись вниз, мы сначала наткнулись на дверь, которая вела обратно в зрительный зал. Потом, чуть ли не наощупь, обнаружили другую дверь. И через нее вышли в еще один коридор.

Здесь было тоже темно и пустынно. Пахло пылью и какими-то духами. Впрочем, нет, не духами. Это же запах цветов!

— Оль, цветами вроде пахнет, значит, гримерка где-то рядом, — я старалась говорить как можно тише.

Подруга кивнула и прищурилась, вглядываясь в темноту. Потом наклонилась и сняла туфли, чтобы не греметь каблуками. Я последовала ее примеру. На цыпочках, с туфлями в руках, мы прокрались вперед и вскоре заметили дверь, из-под которой струился свет. Наверняка это и есть гримерка.

— Эх, не успели! — удрученно поморщилась Ольга. — А я так хотела сфотографировать Зверяко, как он туда заходит.

— Думаешь, он туда уже зашел?

— Ну, конечно! — глаза ее сверкали досадой.

— Мог бы и задержаться, поболтать с кем-нибудь по пути, — проговорила я с не меньшим разочарованием.

Мы уже повернулись, собираясь уйти так же незаметно, как пришли сюда. Толку ломиться в запертую дверь, когда голубки там уже уединились.

Как вдруг дверь отворилась, и оттуда стремительно кто-то вышел. Мы вжались в стену, а распахнутая дверь нас удачно прикрыла.

Работник — это был один из них, — ушел, не задерживаясь — очевидно, за новой партией цветов. А мы прислушались. Потом Ольга осторожно заглянула внутрь. Не справившись с любопытством, я тоже приблизилась к дверному проему. Внутри гримерки никого не было. Но в том, что это именно гримерка, я даже не сомневалась. Тут стоял гримировочный столик, уютный диванчик, все, как полагается. В углу у входа высился старомодный шкаф с занавесками за стеклом, и все пространство перед ним пестрело сложенными горой букетами.

Мы засмотрелись на яркие афиши, которыми были увешаны стены, и сами не заметили, как вошли внутрь.

Внезапно из коридора до нас донеслись чьи-то шаги. Я взглянула на Ольгу. От страха мне даже показалось, что у нее на голове волосы приподнялись. Впрочем, вполне возможно, что так оно и было.

Подруга схватила меня за руку, а я ее за плечо. С гулко колотящимся сердцем я подбежала к тому самому шкафу, отодвинула букеты и нырнула внутрь, Ольга за мной. Как выяснилось, в шкафу тоже лежали цветы, и они неприятно кололи меня своими шипами. Кроме того, я старалась не менять позу, чтобы случайно не зашелестели красивые, но такие лишние сейчас, обертки.

Я осторожно, буквально на миллиметр, отодвинула занавеску и увидела вошедшего. Им оказался мужчина средних лет, в ослепительно-белой рубашке и черных, идеально выглаженных, брюках. На ногах его сверкали лакированные ботинки. Черные волосы блестели и были зачесаны назад. Но удивляло даже не это, а то, что лицо мужчины выглядело как-то странно.

Следом за ним вошел… Зверяко собственной персоной и закрыл дверь на ключ. Я застыла на месте. Краем глаза заметила, как Ольга тоже осторожно отодвинула шторку и тут же задвинула в ужасе.

А я продолжала смотреть. И слушать.

Мужчины неожиданно заговорили. Но не на русском! Я почувствовала, как мои глаза сами собой часто захлопали. Я, как и многие, не владела никаким другим языком в совершенстве, но знаний, полученных в школе, хватило, чтобы понять — они говорят по-английски. Впрочем, неудивительно, что генерал Генштаба знает иностранный язык. Удивительно другое. Получается, он общается с настоящим иностранцем. Да еще в такой странной, явно секретной, обстановке.

Как во сне я увидела продолжение сцены. Зверяко вытащил из своего портфеля стопку бумаг и протянул ее незнакомцу, что-то при этом деловито объясняя.

Иностранец внимательно перелистал бумаги, о чем-то спросил. Даже интонации голоса у него были какие-то не наши. Поэтому сомнений быть не могло. Зверяко передал бумаги представителю другой страны! И, по-видимому, бумаги очень важные.

Потому что в следующую секунду иностранец открыл свой «дипломат» и показал Зверяко его содержимое. А там ровными стопками были уложены пачки денег! Только не удалось разглядеть, что за купюры там были — замочки «дипломата» в ту же секунду были захлопнуты. Очевидно, эти люди доверяют друг другу и ничего не пересчитывают. А это значит, что встречаются они не в первый раз.

Тут уже глаза мои перестали хлопать. Тут уже я впервые в жизни ощутила на себе смысл выражения «челюсть упала». Да-да, именно такое я в этот момент и почувствовала.

Иностранный незнакомец принялся сухо и уверенно, по-деловому, что-то говорить, а Зверяко слушал и кивал в ответ. «Указания дает», — пронеслось в моей голове. Подумать только, представитель другой страны дает указания советскому офицеру! У кого такое в голове уложится?

Вскоре мужчины поднялись с диванчика, приютившего их совсем ненадолго, зато с каким смыслом! Пожали друг другу руки и даже мило улыбнулись. Потом стремительно вышли из помещения. Зверяко с дипломатом и портфелем в руках, а иностранец со стопкой бумаг, обернутых газетами.

Мы с Ольгой продолжали стоять в шкафу, боясь пошевелиться. Но никто сюда больше не входил, и мы судорожно и почти одновременно выдохнули.

Откуда-то издалека до нас донеслись звонки, возвещавшие о продолжении концерта. Загремела веселая музыка.

Мы с подругой переглянулись и начали потихоньку выбираться из шкафа.

У меня дрожали руки и ноги. Я провела рукой по лбу, он оказался мокрым. А Ольга, вопреки своей обычной болтливости, до сих пор не проронила ни звука.

Так же молча мы отворили дверь, выглянули в коридор и на цыпочках пошли к тому самому месту, с которого попали сюда. Остановились перед дверью, ведущей в зал.

— Стой, — тронула я Ольгу за плечо, и она вздрогнула, — концерт уже идет. Если мы сейчас выйдем на глазах у всех, нас же увидят.

Она, все так же молча, обернулась к лестнице. Мы поднялись в темный коридор за кулисами. Остановились в нерешительности. А теперь-то куда идти? На сцену выходить — такое же безумие, как и в зрительный зал.

— Оля, ну что ты молчишь? — потеряла я терпение. — С тобой все в порядке?

— Д-да, — выдохнула она и даже криво улыбнулась.

— Как нам теперь выбираться отсюда?

— Должен же быть какой-то выход, — пролепетала подруга, беспомощно озираясь.

— Ладно, пойдем в конец этого коридора, авось, что-то найдем подходящее.

И я верно рассчитала. В конце коридора мы нашли еще одну дверь. Но та вела в ярко освещенное фойе, по стенам которого были развешены портреты известных артистов. Большие двери, ведущие в зрительный зал, были плотно закрыты, а возле них стояла представительная строгая женщина.

— Вы как сюда попали? — шикнула она на нас. — Все билеты давно проданы, и я в зал не пущу!

— Эх, а так хотелось! — с притворным сожалением посетовала я, попутно наклоняясь, чтобы надеть туфли.

— Ну, были бы хоть места свободные, — сжалилась контролерша, — но все занято.

— Мы сюда с улицы зашли, — принялась уверять ее Ольга, облизывая пересохшие губы.

— Да я уж поняла, — добродушно откликнулась женщина, — откуда вам еще взяться. Ну ничего, в следующий раз достанете билеты, и сходите на концерт. А сейчас попрошу на выход.

Пошатываясь, мы спустились в огромный вестибюль.

— Вы чего это, с такого концерта уходите? — возникла еще одна контролерша.

— Нет-нет, мы там не были! — широко раскрыв перепуганные глаза, отнекивалась Ольга. — Просто очень хотели попасть, но ничего не вышло.

— Эх, — сочувственно покачала та головой, — такие нарядные пришли, а билетов не досталось!

Я решительно схватила подругу за руку:

— Пойдем уже!

Выйдя на улицу, мы в очередной раз выдохнули.

— Слушай, как ты думаешь, они нас не запомнили? — озабоченно взглянула на меня Ольга.

— Нет, не переживай, — заверила я ее, — они уже нас забыли. А вот как мы будем выбираться отсюда, ты не подскажешь?

— Ну как, Виктор же отвезет…

— Ага, ты же сама велела ему через три часа подъехать. Сидит сейчас Виктор у друга в гостях, чаек попивает. Но ничего, на улице тепло, подождем.

Ольга вдруг остановилась, как вкопанная и посмотрела на меня долгим мучительным взглядом.

— Слушай, неужели тебе совсем не страшно?

— Мне — нет, — я специально сказала так, чтобы успокоить подругу.

— Да, ты молодец. А у меня и страх, и такое… знаешь, такое ощущение, будто я в какое-то дерьмо наступила. Или противное насекомое увидела.

— Да я понимаю. А что ты вообще видела? Ты же задвинула шторку.

— Но я же все слышала.

— Ты что, знаешь английский?

— Нет, — развела она руками, — но я же понимаю, что З… этот человек совершает что-то ужасное.

Я с облегчением поняла, что Ольга не видела кейс с деньгами.

— Да откуда мы знаем, что он совершает? Может, просто с однокурсником встречался, и у них шутка такая — на английском разговаривать.

— Не надо меня успокаивать, — она обиженно нахмурила светлые бровки, — я же не маленькая, все прекрасно понимаю.

— Получается, это была не гримерка Песневой, — как можно беспечнее произнесла я, — раз ее там не было. Наверно, просто подсобка для цветов?