Это я, Катрина

Глава 4 Выход из кризиса

16 сентября, понедельник, время 13:15.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

Кабинет заведующего терапевтическим отделением.

Вот это поворот! Останавливаюсь. Но пока не оборачиваюсь. Мне надо прогнать новую вводную.

Сергея Тиграновича заочно знаю. Папочка рассказывал. Третий или даже второй человек в иерархии ордена. Они тогда с моей помощью загнали в угол министерство образования и протащили всё-таки свой огромный контракт. По идее, он на меня молиться должен. Я же им подыграла!

Ну ладно, всем нам подыграла, я тоже член клана. Но надо помнить: чем выше положение, тем больше бонусы.

Медленно поворачиваюсь обратно.

— Анна Теодоровна — моя мать, — продолжает лысый, то есть Алхоян.

Упс-с! Новое дело! Я попала? Как посмотреть, ведь налицо личная заинтересованность в разбирательстве! А это минус — и вовсе не мне.

— Она чуть ли не в пять раз тебя старше, Дана, — не останавливается Тигранович. — И я ясно вижу твоё неуважение к её возрасту. Прошу заметить, весьма почтенному.

В самом деле? Тигранович в заочной форме мне внушал намного больше уважения, чем сейчас. Родственные чувства мешают? А мне какая разница? Он сейчас противник, и не я его на эту роль приглашала. Он сам ко мне пришёл.

— И в чём же вы увидели моё неуважение к её возрасту, Сергей Тигранович? — едкость моего голоса действует неожиданным образом.

Два медика по его бокам как-то испуганно съёживаются.

— Разве это я сказала «паскудница» и «мерзавка»? Вы слышали от меня хоть одно слово хулы в адрес Анны Теодоровны?

— Да ты постоянно меня оскорбляешь! — взвывает мегера и вдруг замечает тяжёлый взгляд сына.

Внушает. Не всякий мужчина, да ещё исповедующий культ старших, способен одним взглядом поставить мать на место.

— Мы не об этом говорим, уважаемая Анна Теодоровна, — от моего неумеренно сладкого голоса её перекашивает в который раз. — Мы выясняем, где Сергей Тигранович увидел неуважение собственными глазами. Я ведь правильно вас поняла, Сергей Тигранович?

— В присутствии посторонних ты ведёшь себя прилично, — признаёт, а куда ему деваться? — Но я наслушался про тебя и вижу, что это правда.

Кажется, им что-то удаётся. Они сумели меня притормозить и втянуть в пустопорожнюю дискуссию, не имеющую отношения к делу. Пора этот цирк заканчивать.

— Сергей Тигранович, то, что вы начальник моего отца и сын Анны Теодоровны, разве отменяет мои претензии? Как-то оправдывает ваше судилище, где меня оскорбляют и даже не разрешают сесть?

Маленькая пауза, чтобы вспомнили, в какой вонючей луже они сидят. Свита вокруг Алхояна снова ёжится.

— Наоборот, ваша явная ангажированность в разбирательстве — моя четвёртая претензия. У меня по распорядку дня — тихий час. Вот я и ухожу к себе. Всё. Больше я с вами разговаривать не собираюсь, — поворачиваюсь к Литовкину: — И Анну Теодоровну выселяйте из моей палаты. Мне надоело чувствовать себя в лечебнице, как на поле боя. Если через четверть часа вопрос не будет решён, выброшу её вещи в коридор.

Кабинет заведующего.

Дверь хлопнула совсем негромко, но полный мужчина, который и являлся завотделением Шашковым М. М., слегка вздрогнул.

— Я тоже пойду, Михал Михалыч, — Литовкин встал. — Надо решать вопрос с расселением, я правильно понял?

— Вы пойдёте на поводу у этой мелкой дряни? — прошипела Анна Теодоровна.

— А вы хотите остаться с Молчановой наедине? — врач глядел с нескрываемым интересом.

— Кстати, а почему моей матери не предоставили индивидуальную ВИП-палату? — Алхоян посмотрел на Шашкова очень требовательно. — Они все заняты?

Но ему пришлось снова повернуться к матери после ответа. Та поджимает губы.

— Анна Теодоровна отказалась от одиночного номера, — тон заведующего был извиняющимся. — Сказала, что ей там скучно.

Литовкин, поняв, что вопрос решён, удаляется. «А то мало ли что», — думает он. Кажется, эта оторва вполне способна выбросить вещи старой клюшки в коридор. Как-то её не очень впечатлил Сергей Тигранович, от которого всех тут в дрожь бросает.

17 сентября, вторник, время 09:20.

Лицей, кабинет математики.

Ледяная королева.

Сосредоточенно смотрю и в учебник, и на доску, которую Аполлинариевна расписывает формулами. Интегралы. Пока ничего страшного, всего лишь площадь криволинейной трапеции, но я заглянула дальше. Дальше нас ждёт ужас. Мои математические способности мне в помощь. Без них давно бы утонула.

Шум сзади на среднем ряду. Оглядываюсь. Ссор и драк между своими мы не допускаем. Их нет, но вот пошалить и потолкаться — как их от этого удержишь? Да и не надо. Лишь бы границу не пересекали. Особенно на уроках.

Шум обрывается, снова утыкаюсь взглядом на доску. Избалованная нашей жёсткой дисциплиной математичка, даже не потрудившись оглянуться, наскрипела мелом ещё одну формулу. Вот ещё новость! Появился какой-то «dx» и разъяснений, что это за зверь, нет.

О хосподи! Когда же Дана выздоровеет⁈

18 сентября, среда, время 09:30.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

Это полный писец! Долбануться можно! Шиплю, как змея, вернее, как покинувшая меня достославная Анна Теодоровна. Сработал метод Литовкина, будь он неладен!

От начавшего выступать по утрам налёта на языке и даже губах легко избавиться с помощью зубной щётки. Но такого не ожидала. При справлении малой нужды чувствую, будто вместо ненужной организму и привычной жидкости исторгаю из себя кислоту. Не самую слабую, защити меня Луна.

У-у-й! Выпрямляюсь со стоном. Надо быстро промыть… а, нет! Ищу глазами какую-нибудь посуду, и она здесь есть. С клиентов заведения принято брать налог в подобной форме. Цепляю пластиковую баночку, прилаживаюсь. Со стоном выдавливаю из себя несколько капель. Цвет такой, что смотреть не хочется.

Только после этого бросаюсь к спасительному крану с водой и вооружаюсь салфеткой.

Добираюсь до вожделенной кровати и осторожно валюсь на неё. На завтрак могу не идти. А что могу? Закидываю руку назад, нащупываю на тумбе листок. Ага, сегодня утром можно употребить пару яблок или груш. Разрешен стакан томатного сока.

Жжение в самом нежном месте организма, сбитое водными процедурами, неохотно стихает. Можно перевести дух.

Живу пока одна. Получила истинное наслаждение от наблюдения собирающей свои шмотки Теодоровны. Помогала ей медсестра, которую та эпизодически шпыняла. Я стояла руки в бока, закрывая мою территорию. Проходя в какой-то момент мимо, мегера попыталась пихнуть меня плечом. Куда же ты, старуха? Легко уклонилась от толчка, и ведьма сама еле удержала равновесие.

— Закрой пасть, карга трухлявая, — равнодушно отреагировала на её вопли и обвинения.

Смотрю на сестру:

— Ты же видела, Лен, что произошло? Она попробовала меня толкнуть и сама чуть не упала. И сейчас делает меня виноватой.

Худенькая и стройная Лена еле заметно кивнула. Судя по её виду, даже если бы я отпинала старую калошу ногами у неё под носом, она бы ничего такого «не заметила». Наоборот, сказала бы, что старушка сама себя избила. Путём множественных падений. Не любят её здесь. Почему-то.

С того момента блаженствую. Морально. В физиологическом плане битва в разгаре.

Вчера приезжал отец с юристом. Папахен сильно омрачён фактом боданий с Тиграновичем.

— Как же так, дочка? Неужели нельзя было по-другому?

Только плечами пожала с огромным недоумением. А как по-другому? Любой не только имеет право на самозащиту, но и обязан защищать себя, свою территорию и своих близких. Это священное право любого живого существа. Скорее даже природное право.

Кроме того, он упустил из виду важное обстоятельство:

— Да откуда я могла знать, что она — Алхоян? В лечебнице, если что, не только клановые лечатся. Эта древняя хамка даже имя своё не удосужилась назвать.

Содержательная часть беседы с юристом была ещё короче:

— Даночка, споры между клановыми наружу не выносятся. Как правило, в таких исключительных и редких случаях одна из сторон выходит из ордена. По доброй воле или принудительно.

Молодой, но представительный стряпчий обаятельно улыбается. Это он на мои планы подать жалобу в полицию или иск в суд.

Бумагу я всё равно сочинила, а где её станут рассматривать — мне фиолетово. Написала на имя великого магистра ордена.

— Лишь бы разбирательство было объективным.

Моё пожелание получило всевозможные заверения в его исполнении. Ну и ладненько.

19 сентября, четверг, время 13:40.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

— Там что-то ещё было, кроме хлороформа, — Литовкин вдумчиво изучает мои анализы.

— Дайте посмотрю, — имею право и требую, это информация о моём организме.

Мы сидим в его кабинете, обсуждаем результаты его лечебного эксперимента. Доволен он, как слон, сожравший пуд бананов.

— Тебе зачем?

— На биофак буду поступать, мне всё это пригодится.

Литовкин не просто так доволен, всё получилось наилучшим образом. Мой славный организм сбросил накопившиеся токсины в один приём. Аварийный сброс, от которого меня перекручивало. Зато через неделю-другую умеренной диеты и мягкой реабилитации можно выходить в свет.

Мой запрос врач удовлетворяет. Подробно рассказывает о контролируемых компонентах, допустимых нормах и аномалиях. Слушаю внимательнейшим образом, это моя будущая профессия.

Самый главный итог больничной эпопеи в шаговой доступности — я практически здорова и скоро снова тряхну мир своим возвращением. У меня зреет в голове пока смутная идея нашего будущего выступления на лицейском конкурсе. Если сработает… хотя почему «если»?

Вечером ко мне мелодичным перезвоном обращается телефон. Звонят мне не сильно часто, но регулярно. Смотрю на входящий номер. Это не Вика, не родители и не одноклассники. Незнакомый абонент. Приму. Раз звонят — значит, надо. Возможно, что мне тоже.

— Аллёу, Моё Высочество у аппарата, — произношу томным голосом.

Если развлечений давно нет, то надо их найти на ровном месте. А то с исчезновением Теодоровны я прямо сенсорный голод испытываю. То есть эмоциональный. А такие диеты моя психика долго не выдерживает. Идею затребовать ведьму обратно с сожалением забраковала. Не поймут.

В трубке меж тем молчание.

— Ал-л-ё-у, — протягиваю предельно капризным тоном настоящей в край избалованной принцессы, — я вас слушаю.

Услышать пока удаётся только какое-то шуршание и невнятные звуки.

— Ну, что тако-ое? Чего вы молчите? — изображаю капризное высочайшее недовольство. — А-а-а, поняла! Вы немой! Так напишите эсэмэску! Не волнуйтесь, читать я умею. Будьте здоровы.

Вежливо прощаюсь и отключаюсь. Интересно, кто это? Хм-м, а вдруг это Тигранович? Тогда я немножко попала. Но нет, это явно не он. Тигранович не производит впечатления человека, которого легко сбить с толку.

С любопытством смотрю на отложенный телефон. Повторная попытка будет? И если да, то когда?

«Когда» наступает через пять минут. Да, тот же номер! Продолжим.

— Ну-у, ал-ё-о-у, — тяну голос так же капризно и томно. — Моё Высочество слушает!

— Э-э-э, — собеседник тоже тянет неопределённую гласную, только не капризно, а растерянно. — Нельзя ли позвать Дану Молчанову?

Как-то абонент не по этикету разговор начинает. Ему же сказали, что у аппарата Моё Высочество! Послать бы отца Пистимеева — да, я в отличие от него сразу узнаю голос — надменно и холодно, я не служанка за кем-то бегать, но воспитание не позволяет. Однако поставить на место зарвавшегося надо.

— Принцессы не могут выполнять чужие поручения, — говорю назидательно, а затем уточняю: — Если только они не от короля или королевы. Насколько я знаю, Вадим Петрович, вы не король. Официально.

В ответ слышу невнятный возглас и какое-то хрюканье. Терпеливо, хотя и надменно, слушаю. Выдержка моя вознаграждается более вменяемой речью:

— Даночка, ну нельзя же так, гхы-гхы! — признал наконец-то. — Ты меня прямо запутала…

— Вади-и-м Петрович! — теперь мой голос переполняется укоризной. — Разве вы не в курсе? Я действительно принцесса имперского лицея, это общеизвестный факт!

— Гхы-хрык! — забавно он смеётся. — Да-да, сейчас вспоминаю, Саша что-то рассказывал. Только давно это было. Даночка, я чего звоню-то? У нас с супругой к тебе огромная претензия! Ты уже второй месяц к нам не заходишь. Вы с Сашей не поссорились?

Мы не ссорились, нам некогда. Сашка с первых дней утонул в учёбе. Пока лето было, мы обычно всей компанией гуляли по паркам, кафе и прочим аттракционам — чего нам в четырёх стенах киснуть? Я… хм-м, у меня опять же сейчас проблемы. Но не буду же оправдываться, я с ума ещё не сошла, добровольно занимать откровенно слабую позицию.

— Я уж даже сама не знаю, Вадим Петрович, — на этот раз замедленность произношения вызвана глубокой задумчивостью. — Возможно, Саша на что-то обиделся и решил со мной порвать…

— Да что такое ты говоришь, Даночка! — телефон голосом Вадима Петровича доносит до меня вопль души.

— Ну-у, а что я должна думать? — голос мой становится жалобным и плаксивым. — Я почти две недели лежу в больнице, а он ко мне ни разу…

На том конце беспроводного контакта потрясённое молчание. А я не останавливаюсь, перехожу к трагическому продолжению:

— Всё понимаю, кому я нужна больная? Девушка с подорванным здоровьем? — жестить и утверждать, что я при смерти, всё-таки не стала. — Приму любое его решение (мужественно вздыхаю). Если он желает расстаться со мной, то что ж тут поделать?

— Да как он может! — потрясённо и громко шепчет Вадим Петрович. — Ты не спеши с выводами, Даночка, мы сейчас всё выясним…

Отключается без прощания. Что я прощаю. Как только телефон перестаёт светить экраном, отваливаюсь на подушку в приступе безудержного хохота. У родителей Сашки идея фикс: они спят и видят меня своей невесткой. Хрустальная мечта у них такая с детства. Как на этом не поиграть?

Выясняли они четверть часа, как раз отсмеялась. И вот бренькает телефон, и высвечивается Сашкин номер.

— Данка, чё за дела⁈ Какая больница⁈

И далее возмущение разрастается настолько, что я больше ничего членораздельного не улавливаю. Что-то там «ты… как… почему…» с междометьями.

— Здравствуй, Саша, — грустным и «больным» голосом вклиниваюсь в паузу, когда он набирал воздух для очередных криков. — Ты не находишь, что пожелание здравствовать мне сейчас очень кстати? Но ты мне здоровья пожелать не хочешь. Понятно…

Видели, как кто-то или что-то втыкается в глухую и непробиваемую стену? Только что скорость быстрее ветра — и бац! Полный стоп. С наслаждением слушаю тишину, которую нарушает какой-то шум на заднем плане. Ой, вроде это родители на него шипят. Ага, они заставили его на громкой связи разговаривать.

— Здравствуй, Дана, — пришибленно и сквозь зубы, но я всё-таки выдавила из него соблюдение элементарных правил вежливости. — Как ты в больнице очутилась и почему мне ничего не сказала?

— А зачем грузить тебя лишний раз? — другой вопрос оставляю без ответа. — Ты не врач и не медработник, чем ты поможешь? К тому же у тебя сейчас сложный период, тебе втягиваться надо. Привыкать к преподавателям, входить в новый образ жизни. Это сейчас у тебя самая главная задача.

Непринуждённо перешла на свой повседневный стиль. Причём резко. Только что умирающая лебёдушка вдруг встрепенулась и бодро почапала на пруд ловить мальков и головастиков.

— Ну, я бы хоть заглянул к тебе…

— Ой, да куда ты заглянешь! — отмахиваюсь небрежно. — Только что в окно. Днём ты на лекциях, а вечером посетителям вход закрыт.

Малость привираю — выйти погулять могу всегда. Но чем я с удовольствием пользуюсь, так это изоляцией от всех. Иногда надо. Организм требует.

— А вот в воскресенье я тебя жду. Если сможешь, то в девять утра. Можно чуть позже. И привези с собой что-нибудь по высшей математике. Приходится самостоятельно программу гнать, а у меня как-то со скрипом идёт.

— Адрес, — деловито требует Сашок.

— Не скажу. А то ты прямо щас попрёшься. Вечером в субботу сообщу. Давай, пока. У меня процедуры сейчас.

Обрываю разговор. Никаких процедур нет, конечно, но как он проверит? А всё, что надо, я сказала.

Многое дала бы, чтобы посмотреть, что там у Пистимеевых. Хи-хи…