Это я, Катрина

Глава 2 Больные и здоровые

12 сентября, четверг, время 09:30.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

Время даром я не теряю. Меня так и зарядили на ежедневные капельницы по утрам. Но фраппировать свою зловредную соседку прекратила. По утрам прекратила, перенесла физические занятия на дневное время. В силовом смысле я неизбежно деградирую, такова особенность человеческого организма. Серьёзно тренироваться ведь нельзя. Зато по другим параметрам сильно продвинусь.

Серьёзно займусь собой. Внезапно осознаю, какая гигантская энергия уходила вовне. Ради друзей не жалко, опять-таки обратный поток присутствует, но сосредоточиться исключительно на себе любимой тоже здорово. Познаю примитивное счастье эгоцентриста.

Штудирую учебники. Вернее пока только один учебник — по химии. Открыла для себя более эффективный способ самообучения. Неосознанно пользовалась им и раньше, когда лёгкие учебники (по биологии и географии) с красочными картинками читала в самом начале учебного года. Весь материал в целом укладывается в голове, а в процессе углубляешь, дополняешь, освежаешь. Но сейчас впервые ясно формулирую принцип: надо сосредотачиваться на одном предмете. Вот я и выбрала химию. И непринуждённо, всего за несколько дней перелопатила довольно заметный объём. К концу недели материал за всю четверть точно пройду. Скорее больше. Сегодня вникаю в непредельные углеводороды. Уже изрядная глубина погружения в предмет.

Вечером взамен домашнего задания буду воспроизводить изученные темы.

Временами шастает из комнаты в холл и обратно соседка-старушенция, без устали таская с собой своё кислое выражение лица. Мне бы надоело, честное слово. Хотя… смутная идея всплывает в голове и начинает неспешно оформляться. Не тороплю её, мне есть чем заняться. Алкены и алкины намного интереснее старой карги, которая до сих пор не представилась.

На осенних каникулах надо занырнуть к Семёну Григорьевичу, которого про себя так и называю Кругленьким. Обновить навыки, подзаработать чуток. Небось не откажут своей фаворитке всласть поковыряться в трупиках.

Обед.

Добиваю на удивление неплохую котлету — и по размеру, и по вкусу. С капустой уже расправилась. В целом обед скудноватый, так что съедаю всё. Вряд ли он по калориям превзойдёт мой обычный сокращённый. И что характерно, компот умеренной сладости мне дают. Как выяснилось, полностью лишать себя сладкого не обязательно.

— Как у тебя дела, Дана? — за стол подсаживается мой врач.

Таращусь недоумённо:

— ДмитрьРоманович, это я вас должна спрашивать, как у меня дела!

Смеётся и ни капли не смущается. Хотя в глазах его ощущаю какую-то недосказанность. В чём-то он хитрит.

— Всегда важно сопоставить. И общее самочувствие — важный фактор в лечении.

— Прекрасное у меня самочувствие, — в голосе откровенное довольство жизнью, не поверить невозможно.

— Соседка не беспокоит?

Делаю вид, что не заметила лёгкого напряжения.

— Прекрасная у меня соседка! — ответ не только по форме похож на предыдущий — интонации точно такие же.

А вот тут ему приходится бороться со ступором. Справляется не сразу.

— В самом деле? Она мне показалась неуживчивым человеком, — голос осторожный.

— А зачем мне с ней уживаться? — искренне недоумеваю. — Будет доставать — я её быстро в чувство приведу, — или лишу чувств, но это продолжение опускаю.

Вижу, придётся разъяснять. При этом самой становится кое-что ясно. Об этом я как-то не подумала.

— Приличные хорошие люди вокруг — это здорово. Зато враги нас держат в тонусе. Хорошие люди нас балуют, плохие делают сильнее.

Вот сейчас врач заставляет меня задуматься:

— Анна Теодоровна — враг?

Хороший вопрос, который и погружает в размышления. Не друг — точно. Ладно, если просто бухтит не по делу, но вдруг злоумышляет? А скрытый враг — самый худший.

Ещё новость. Узнала, как её зовут.

— Сама постановка вопроса уже что-то навевает, — вынуждена уклоняться от прямого ответа, потому что я его не знаю.

— Закончила? — мужчина смотрит на пустую посуду. — Зайдём ко мне, поговорим.

Поговорили. Дмитрий Романович предложил индивидуальный план лечения. Взяла паузу на обдумывание, не горит. Иду к себе, позёвывая. Поваляюсь, пожалуй, и подремлю.

Вечером в парке.

Погода замечательная. Готовящегося спрятаться за горизонтом солнца уже не видно за затянувшими небо серыми облаками. Пасмурно, коротко говоря. Мне и дождь для вечерних прогулок не помеха, только если не проливной. Но осенью подобное атмосферное явление большая редкость.

— Ого! — раздаётся рядом мужской голос. — Что-то не замечал раньше среди персонала таких прелестниц!

Не оборачиваюсь. Я занята. Тяну ногу, уложив её на спинку скамейки, спортплощадки здесь нет. Только дорожки для неспешной ходьбы. Основная болезная клиентура либо борется с серьёзными недугами, либо находится в серьёзном возрасте. Не порезвишься.

Меняю ногу, и подошедший мужчина, буквально обволакивающий меня восхищённым взглядом попадает в поле зрения. Прямо любопытно, что он разглядел? Была бы ещё в платье или топике с короткой юбкой, но спортивная форма свободного покроя? Разве что размер бюста толстовка скрыть не может (повезло в этом моей Дане, лишь бы не разнесло). Да и остальное… костюм не в облипку, но и не мешком.

Тем временем — полагаю, при виде зелёных глаз, — мужчинка выпадает в осадок. Пока он там себя собирает, наношу ответный удар. Внимательно оцениваю его со своей женской позиции. Одобрительно. Чуть выше среднего роста, правильные черты лица, умеренно широкоплечий. Седина, только начинающая украшать тёмные волосы, почти единственное, что выдаёт возраст. Навскидку заметно старше моего отца. Надеюсь, что полувековой рубеж не пересёк или хотя бы ненамного.

— Простите, вы сейчас о ком?

Мой вопрос помогает ему выйти из ступора.

— А вы видите здесь кого-то ещё? — обводит рукой окрестности, действительно, малонаселённые.

— Никого из персонала тоже не вижу, — ответствую резонно. — Если только вы не о себе. Но не могли же вы назвать себя «прелестницей»?

Пока мужчина выбирается из очередного нокдауна, наношу добивающий удар:

— Надеюсь, вы не нарцисс и… не из «этих», — морщу носик. — С виду производите впечатление настоящего мужчины.

— Э-э-э…

Меняю позицию: теперь поперечный шпагат и тоже ухожу в минус. У моей Даны проявился неплохой потенциал на гибкость, и я выжимаю из этого тельца всё и немножко сверху.

Долгий гласный звук, издаваемый мужчиной, теряет децибелы, зато приобретает характерные обертона. Ему удаётся своё «э» по смыслу превратить в «о-о-о-у!» Что-то мне подсказывает: мужчинка впечатлён.

— О несравненная! Не позволите ли мне узнать ваше восхитительное имя?

— С чего вы взяли, что оно восхитительное? — пора менять ногу, но поворачиваться задом невежливо, поэтому обхожу мужчину и встаю с другой стороны. — А вдруг я какая-нибудь Хевронья?

— У такой красивой девушки не может быть настолько ужасного имени, — твёрдо произносит он. — Это противоречит всем законам природы!

— Я не могу вам назваться, — борюсь с наползающей на лицо улыбкой, он меня очень забавляет. — Догадываетесь, что мешает?

— Никаких идей!

— Мужчина должен представиться первым, — знакомлю с правилами этикета.

— Если он старше по возрасту и положению, то нет, — неожиданно легко парирует пока незнакомец.

Хмыкаю. Мне не жалко назваться первой, но уж больно хочется попикироваться. Когда это я добровольно отказывалась от веселья? Нет, я могу, но только если без сознания или, например, после тяжёлого ранения.

— Наше положение нам взаимно неизвестно. Вдруг я — принцесса… — что, кстати, правда.

— Даже не сомневаюсь! — пылко и несколько противоречиво выпаливает мужчина.

— … а разницу в возрасте вы сами обесценили, начав разговор с явного комплимента.

— Виктор! — мужчина на мгновенье вытягивается и прищёлкивает каблуками.

По одному этому предполагаю, что он военный. В отставке. Конечно, если не генерал, что вряд ли. Высший армейский комсостав кучкуется в других местах. Поближе к тёплому морю.

— А отчество?

— Отчество моё слишком известное, чтобы я его называл!

Ловко, ничего не скажешь. Меня сгибает от хохота.

— Иваныч, что ли…

Виктор, предположительно Иванович, изображает лицом глубочайшее разочарование: как быстро его раскусили.

— Дана Владиславовна, — отхохотавшись, протягиваю руку, которую тот охотно целует и неохотно отпускает.

— Я же говорил! — Виктор Иванович впадает в ликование и начинает играть бровями. — У такой красивой девушки может быть только очень красивое имя.

— Ваше тоже ничего. Особенно отчество.

Мы уже идём в корпус, я изнемогаю от смеха, но кавалер продолжает меня изводить непрерывными шуточками. Как и я его. Сама не заметила, как мы уже шагаем под ручку. Класс опасности — первый, подкласс — Дон Жуан.

На мой этаж неожиданный кавалер заходить почему-то не стал. Не сумела скрыть недоумение. Мне представлялось, что отделаться от него смогу только на пороге своего номера (поклон Теодоровне). И он заметил, спаси меня Луна! Опасен, ох и опасен этот Виктор Иваныч!

— У вас строгие медсёстры, ужасно вредные! — стреляет глазами в сторону медпоста и после заверений в нежнейшей дружбе скрывается в высях. Его этаж следующий.

Фат! Так припечатываю его про себя, шествуя по коридору. Дежурная медсестра, симпатичная полноватая блондинка лет тридцати, провожает меня контролирующим взглядом, но молчит. До отбоя ещё десять минут. Ничего не нарушаю.

Улыбка неохотно испаряется с моего лица, и заканчивается этот процесс уже у двери. Открываю не сразу, сначала навостряю уши. Тихо. Если не считать богатырских всхрапываний моей славной соседки. Бесшумно отворяю дверь — надо по-особому придавливать ручку — проскальзываю внутрь. Замираю, давая глазам привыкнуть. Затем захожу в сумрак.

Но в санузле свет включать приходится. А это что? Смотрю в свой открытый навесной шкафчик.

Люди с боевым опытом всегда внимательны к мелочам. Меня до сих пор удивляет беззаботность и беспечность моей Даны, да и Юлькина тоже. Сдвинутая веточка или камень на знакомой дороге может намекать на устроенную ловушку, мину в современных реалиях или хотя бы сигналку. О натянутых нитях и струнах даже не говорю.

И почему моя зубочистка не под тем углом в стакане? Я оставляла её в положении ровно «три часа», а сейчас она в районе часа. Если я не брала, то кто? Вопрос не был бы риторическим, если бы я жила одна или в большой компании. В моём положении всё однозначно. И сразу вопрос, который тоже уже предполагает ответ: зачем?

Зачем Теодоровна брала мою зубную щётку? Явно не для того, чтобы использовать по назначению. У неё для этого своя есть. Ответ очевиден: она использована не по назначению. Где она ей ковырялась, уже неинтересно.

Открываю её шкафчик. Разложено всё аккуратно, у меня такое ощущение, что даже неодушевлённые предметы из страха перед ней сами выстраиваются в нужном порядке. При одном только взгляде хозяйки.

Выход из сомнительной ситуации элементарный. И даже не один. Можно просто не чистить зубы, подумаешь, один раз. Но есть другие варианты. Использовать инвентарь «доброй» соседки, например. Что я и делаю после тщательного промывания. Пасту тоже у неё заимствую. Не из крохоборства, а с целью конспирации. Запах чужой пасты может учуять. Обратно ставлю ровно в то же положение. На тех же мелочах меня не подловишь. Если только она не уловит разницу в весе тюбика в одну капельку. Но на такое даже я не способна.

Долго сомневалась, использовать ли полотенце? Не рискую, опять-таки пользуюсь соседским.

Засыпаю быстро и беззаботно. Дмитрий Романович мимоходом и осторожно любопытствовал, не мешает ли мне моя сожительница. Ждала от него конкретики, но он быстренько свернул на другую тему. Дескать, не мешает — и ладно.

Сначала по его подсказке грешила на неуживчивость. Затем догадалась: могут быть и другие причины. Например, мощный храп. На самом деле, нетерпимость к храпу или другим звукам –вопрос привычки или наведённого невроза. Люди очень внушаемы. Если кому-то равнодушному к этим руладам сказать «о, это невозможно терпеть, это так сильно мешает», то он тут же совершенно по-дурацки проникнется. И дело готово — он немедленно присоединяется к партии слабонервных, не выносящих чужого храпа.

Катрина — совсем другое дело. Для меня храп означает, что вокруг всё спокойно. Рядом друзья, обстановка мирная. Само собой, если это не часовой. Но тоже есть плюс. Как только храпун засыпает, он тут же извещает остальных о пренебрежении к своим обязанностям. Только тогда встревоженные воины просыпаются, и засоня немедленно получает по башке.

Перед сном появляется хулиганская мысль. После кое-каких манипуляций с телефоном засыпаю со счастливой улыбкой.

13 сентября, пятница, время 07:40.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

Теодоровна обычно встаёт много позже меня. Практически к завтраку. Хороший и долгий сон у неё. А ещё говорят, что крепкий сон — привилегия людей с чистой совестью. Врут! Но сегодня будет по-другому. Сначала выхожу в коридор поговорить по телефону с папочкой. Мне нужна помощь, которую он незамедлительно гарантирует.

А теперь веселье! В комнате делаю неспешную зарядку, включив запись с телефона. Это не музыка, это намного лучше: низкий львиный рык в ночной саванне — ближайший аналог. Очень тонизирует.

— А⁈ Что⁈ — Теодоровна подскакивает, как очумелая. — Ты что делаешь⁈ — взвизгивает на меня, сосредоточенно разрабатывающую ступни.

— Что случилось, мадам? — продолжаю её так называть.

И что, что знаю, как её зовут? Мне-то она так и не представилась.

— Немедленно выключи! Ты специально это делаешь, мерзавка!

— Вам не нравится? — натурально изумляюсь. — Как же так?

В ответ получаю почти нечленораздельный вой. На шум заглядывает медсестра. После невнятных, но горячих жалоб, она обращает взор на меня.

— Понимаешь, Вера, — мне объяснить несложно. — Есть теория, что звуки собственного голоса, запах своего тела и тому подобное человека не могут раздражать. Вот я и проверила. Записала ночной храп соседки и утром решила послушать. Оцените, как оно…

Снова включаю телефон. Комнату заполняет неровный рокот, прямо дыхание простудившегося дракона. Теодоровна опять взвывает, медсестра исчезает, стараясь не ржать в голос. Но выключить приходится.

— А что не так, мадам? — нахожу паузу среди междометий и проклятий. — Вы всю ночь напролёт так шумите — и ничего. Я-то хоть днём.

— Только попробуй ещё раз так сделать, — шипит уже по-змеиному.

— А вы тоже так не будете делать? — вопрошаю максимально невинным тоном и, оглянувшись на дверь, понижаю голос: — Будешь мне гадить, калоша старая, придушу ночью, поняла?

Звериный оскал меняю на невинное личико и улыбаюсь ей сладко-сладко. Старую ведьму перекашивает. Затем ещё больше.

— Когда я стану старой бабкой,

Усядусь попкой на скамью.

И буду впаривать внучатам

Про жизнь достойную свою.

Я буду врать, что не курила

И вот, ей-богу, не пила.

И деда их всю жизнь любила,

И маме с папой не врала.

И будут внуки с восхищеньем

Выслушивать мои «ля-ля»,

Несоответствие в рассказах,

На память старую валя…

Декламирую громко и с выражением.

Откуда ехидные стишки? Когда-то я их готовила ещё для «любимой бабушки», вернее тёщи папочки. Мне-то Полина Григорьевна никто и никак. Но не успела, настолько быстро она с мужем улепетнула. И вот пригодилось устроить милой соседушке праздник «пятница 13-ое», хи-хи…

Ведьма, видно, ранее никогда не сталкивалась с вампирами. Так миленько негодует, я прямо млею. У нас, бледнолицых, аппетит разнообразный. Всеядные мы. Ограничивать себя кровью –это не только прошлый, это пошлый век. Жаркие эмоции — вот настоящая пища! Обычные люди тоже принимают эмоции: восхищение, обожание, благодарность. Это замечательно, спорить не буду, только они не понимают, что настоящий деликатес — это агрессия, ненависть, злость, страх. На худой конец сойдёт раздражение, недовольство, попытка обмана.

Пусть Дмитрий Романович думает, что мне приходится терпеть. На самом деле я блаженствую. Я — вампир и мне хорошо!

13 сентября, пятница, время 19:40.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».

Беззастенчиво млею. В ласковых объятиях мачехи. Сидим рядком-ладком на моей кровати и любуемся, как папочка ладит простенький замок на мой шкафчик. Он там и есть, только не работает. Недисциплинированные пациенты всё время ключики теряют. Администрация, помучившись с изготовлением новых и полной заменой фурнитуры, в конце концов плюнула. Пациентов особо не спросишь, некоторые страдают деменцией и склерозом или просто забывчивы в силу возраста. Тут редко встретишь среди них человека сорока лет или моложе. Вот папочка и меняет шило на мыло, то есть старый на новый, но такой же.

Теодоровна вышла, но этому предшествовала сценка.

— Заткнись, грымза морщинистая, — бесцветным голосом отреагировала я на её ворчание.

— Дана! — вскрикнула Эльвира.

— Не переживай, она привычная, ей даже нравится.

Посмотрела на меня с недоверием, но только головой покачала. Продолжаем одобрительно глядеть на главу семьи. Вопрос с мелким инвентарём папочка решил изящно и просто: привёз вместительный кейс с кодовым замком. Криминальный специалист, подозреваю, легко вскроет, но вряд ли Теодоровна обладает такими навыками.

— О, Эльвира, я же совсем забыла!

Я вскрикнула так неожиданно, что она немедленно всполошилась.

— Я же на тебя обиделась, — объясняю безмятежно, — теперь я должна тебя укусить. Р-р-р-а-ф! Ам!

Эльвира взвизгивает и отбивается. Папахен с улыбкой наблюдает за нашей вознёй.

Справка по персам:

Дмитрий Романович Литовкин — высокий симпатичный тридцатилетний мужчина, лечащий врач Даны.

Виктор Иванович Томилин — «ухажёр» Даны, майор в отставке. Страдает типичной мужской болезнью в среднетяжёлой форме, диагноз — бабник.