Это я, Катрина

Глава 17 Дана влипла

29 декабря, воскресенье, время 10:05.

Москва, квартира Пистимеевых.

Блаженствую. Мне хорошо в лицее, комфортно дома, но везде суетно. У Пистимеевых чувствую себя настоящей принцессой в своих покоях. Здесь всё вертится вокруг меня, и нет никаких обязанностей, только приятные необременительные дела.

Например, сидеть клубочком в любимом кресле, которое Сашка в моём присутствии никогда не занимает. Он ведёт себя со мной, как фанат-кошатник с любимой кошкой. Если Мурка разлеглась на подушке хозяина, тому в голову не придёт сгонять её. Или другую возьмёт, пусть не такую большую и мягкую, или обойдётся совсем без подушки.

Уделила внимание Каринке, зарядила её в вытяжку, вот и все мои дела. Сашка уткнулся в конспекты, записи, учебники. Мою цветную фотографию в концертном костюме перевернул, чтобы я его не отвлекала. Гоша, наш штатный фотограф, начал осваивать цветное фото и сделал удачные снимки нас с Ледяной. После того, как раздал по себестоимости всем желающим, — а это сплошь оба класса — получил втык от нас. По уму надо было использовать как поощрение.

Придумала, конечно, как вывернуться. Поощрением стали считаться наши с Викой дарственные надписи с автографами. До конца года всем дадим. А вот младшим классам придётся попрыгать. Фрейлины-то получат, а остальным — как придётся.

А пока тут Пистимеевы чуть не разодрались. Я же одну фотку принесла. Сашке. Каринка тут же губы надула. Пришлось пообещать. Как только сядет в поперечный шпагат и сделает выход из мостика. Продольный она дожимает, хоть и с трудом.

Фото Даны в концертном наряде

Меня будит осторожный поцелуй в щёку.

— Да как ты смеешь? — ворчу недовольно, но слабовлажный след не стираю. — Касаться царственных ланит своими мокрыми, липкими, порочными губами?

Сашка делает грустное лицо Пьеро, которому Мальвина дала очередной отлуп. Одобрительно хихикаю. То, что он поддаётся дрессировке, — огромный плюс. Ничего обидного в этом наблюдении нет. Обычное общение, навыки которого он совершенствует. Если делает нечто приятное или правильное, действие его отмечаю явно. Смехом или одобрительным взглядом. Если наоборот — кривлю мордашку. Ему и на мой сморщенный носик смотреть приятно, но недовольство-то считывает.

— Ваше Высочество, время обеда.

Вот, я же говорила! Это он контрольный выстрел делает. Так что ещё не поймёшь, кто кого дрессирует. Очень редко он ко мне так обращается.

Приглашающе распахивает передо мной дверь, изображая галантного кавалера. Думает, я не понимаю, почему ему нравится идти позади меня. Моими видами с тыла любуется. В свою очередь я скрываю, что догадываюсь.

На кухне вокруг меня закручивается вихрь приятной суеты. Хозяевам мои вкусы и пристрастия хорошо известны. Солянку мне наливают в мелкую тарелку, хотя тётя Софа не удерживается сделать горочку. На второе тоже небольшая горка рагу — тётя Софа только головой качает при виде моих порций — украшенное котлеткой.

Невзирая на жёсткие ограничения, здешние обеды всё равно меня из строя выводят. Но у Пистимеевых можно себе это позволить. Время у них — настоящий выходной.

— Зря вы так свою любимую дочку обделяете, — укоряю тётю Софу.

Старшие Пистимеевы растерянно переглядываются.

— Это её почётная привилегия — ухаживать за принцессой. Ведь это она — моя будущая фрейлина, а не вы, тёть Софа. Вы должны передать ей свои навыки.

Карина вскидывает укоризненный взгляд на маму, та утешает её, погладив по голове. Вадим Петрович прячет улыбку, затем технично уводит разговор в сторону:

— Прямо не знаю, как нам тебя отблагодарить, Даночка. Карина стала учиться лучше, внешне подтянулась.

— Вы уже расплатились, — долга за ними не признаю. — Вы же мне её отдали. Более высокой цены не существует.

Обед проходит в тёплой дружественной атмосфере. Мне здесь нравится даже больше, чем дома.

— Мы так хотим, чтобы Кариночка хоть немного стала походить на тебя, Даночка, — заявляет хозяин дома.

— Так она уже становится на меня похожей. Неужели не видно? — удивляюсь их невнимательности. Вадим Петрович сам же недавно сказал, что дочка стала лучше выглядеть.

Карина немедленно розовеет, бросает на меня полный преданности взгляд и ещё больше расправляет плечи. Хотя и без того сидит ровно, как штык. Она же в сбруе.

Даже Саша некоторое время изучающе глядит на нас обеих.

После обеда общаюсь с Кариной. Наблюдается эффект, несомненно, положительный. Возможно, мы с Сашей теряем бдительность, что вряд ли, но уже давно не ловим Карину за подслушиванием. Списываю это на наше плотное и долгое общение. Вероятно, это и есть причина её предосудительного поведения: ребёнку не уделяли достаточного времени. Родители любят её в своё удовольствие, условно говоря, кормят только сладким. А для психического здоровья и нормального развития ребёнка иногда и стеком по заднему месту полезно простимулировать.

— Заусенцы срезала? Теперь бери кисточку. Нет, макать в лак не надо.

Обучаю девочку ухаживать за руками. Каждая девушка должна уметь работать маникюрщицей и гримёром.

— Сначала натренируй само движение. Нет, слишком быстро. Надо плавно и очень точно.

Параллельно Каринка делится раскладом девичьих сил в классе. Самый яркий центр — задавака Инесса. Девочка красивая, осознающая силу своей внешности, и вследствие этого высокомерная. Рядом парочка приживал.

— Вы общаетесь?

— Да она меня даже не видит, — в голосе негодование меняется на облегчение, — и слава богу. У неё манера есть — замечала такое — что-нибудь попросить у кого-то и не отдавать. А когда обратно — кислое лицо делает.

— Можно попробовать ей в морду дать, — размышляю вслух о контрмерах. — Но этому тоже надо учиться.

Карина хихикает.

— Присмотрись к мальчикам, — советую позже. — У них всегда своя иерархия выстраивается. Как в стае. Или в армии.

На тихий час после обеда заряжаю девочку в вытяжку. Она с явным облегчением избавляется от сбруи. Между прочим, это показатель, что девайс продолжает работать. На меня-то уже не действует, я сбрую не чувствую.

Ухожу в своё любимое кресло у Сашки.

— Что бы мне такого сделать, чтобы оккупировать бастион твоего сердца? — развалившийся на тахте Саша поднимает свою любимую тему.

И мою тоже. Девочки так-то не любят говорить прямо, но иногда приходится.

— А я разве не рассказывала? — придётся разжёвывать. — Ну, есть ещё мелочи…

Покрутила босой ступнёй перед ним. Босой, если не считать колготок.

— Купи мне босоножки. Красивые. Сколько можно мне у вас босиком ходить?

— О-о-у! — Сашка обрадовался, что может сделать нечто конкретное.

В свою очередь это радует меня. Но объяснить надо:

— Это не меркантилизм, не подумай. Появится ещё одна мелочь, привязка к вашему дому. И я их никогда забирать не буду. Просекаешь смысл?

Просекает. Медленно кивает, в глазах отражается ускоренная работа мысли. Это как раз в копилку многопланового ответа, как меня завоевать. И пусть мне никто не рассказывает, что девушки не мечтают быть завоёванными.

— Ты Новый год не хочешь с нами встретить? У Вики?

— Ваше Высочество желает меня там видеть? — отвечает контрвопросом без вспышки энтузиазма.

Всё с ним понятно, однако это совпадает с моими планами.

— Нет, не хочу. Там будет много не наших девчонок. Не хочу даже видеть, как они в тебя глазками стреляют. Пусть моих одноклассников расстреливают. Их не жалко.

Тем временем парень с удовольствием принимается за работу. Узнаёт о размере ноги, на всякий случай — как он обосновал — измеряет рулеткой. Слишком долго возится, но я ему не мешаю. Наоборот, советую:

— Другую ногу тоже измерь. Размеры могут немного отличаться.

И принимаюсь за рассказ. Мальчикам надо ясные задачи ставить. Пусть знает.

Село Кайнана, южная Валахия, 15 век.

Вторая половина дня. Катрина.

Последнее время будто на крыльях летаю. Миклош после вручения мне букетика полевых цветов на одну медяшку стал храбрее. Уже не сразу краснеет, а через пару секунд, и мекает чуть более разборчиво, к моему несказанному восторгу. Добродушные смешки отца уже не удивляют, как раньше. Перед потенциальным женихом была бы неуместна распахнутая дверь, если бы он мне не нравился.

Иду к колодцу, потом загляну на огород, нарву ягод, и ужин украсится компотом. У колодца кучка бабёнок, глаза сверкают неуёмным любопытством. Половина уже набрала воду, но уходить не торопится.

— А что, Катриша, свадьба-то когда? — мне игриво подмигивают.

— Тётушка Йоланда, будто сами не знаете, что свадьбы осенью справляют, — делаю невинное лицо. — А что, кто-то женится?

Женщины с удовольствием хохочут и тут же просвещают:

— Ну как же «кто»! Миклош на тебе женится, кто ж ещё?

Делаю удивлённое лицо, распахиваю глаза:

— В самом деле⁈ А почему я не знаю?

Все с удовольствием хохочут.

— Любят молодые девчонки скрытничать, — говорит одна.

Ага, вам ли не знать. Но мне есть что сказать и дальше:

— А-а-а, я поняла! Почему не знаю, поняла. Сватов-то никаких не было.

— Будут, будут! — все галдят хором, но вразнобой.

Так за смешками и болтовнёй и моя очередь подходит. Толпа потихоньку тает. И замолкает, когда по улице проезжает вооружённый отряд. Сипахи, турецкая конница. Господарь Влад рассорился с турецким султаном, что-то теперь будет.

Жду, когда проедут, а то мало ли. Прикрываюсь колодцем. Ухожу прочь, когда последний всадник проезжает мимо. Отряд выходит из села. Коромысло с подвешенными вёдрами на плечи — и домой.

Дом был совсем близко, когда сзади раздался приближающийся конский топот. Не оборачиваюсь — неудобно и нужды нет. Кто-то к отцу едет. Лошадь подковать или ещё что. Всадник останавливается рядом. Сипах? Отставший, что ли?

— Здравствуй, красавица! — на меня смотрит усатое и какое-то разудалое лицо, украшенное длинным шрамом на скуле.

Бросаю на него неласковый взгляд, иду дальше. Калитка рядом.

Перестук конских копыт за спиной вдруг заканчивается рывком. Коромысло с вёдрами летит на землю, сильные руки тащат меня наверх. Дыхание перехватывает от неожиданности и бьющей в нос смеси запахов конского пота, кожи, железа и вони немытого мужского тела.

— Ох, красотуля!

Грудь уже излапана, и по заднице хлопает сильная рука. К ужасу, затопившему душу, добавляется гнев и возмущение. Меня ещё никто так нагло не хватал! Даже просто за руку!

Эта скотина не видит, как я набираю воздух. Лежу поперёк седла, лицом вниз.

— И-и-и-я-а-а-а!

Визг разливается по улице настолько пронзительный, что конь шарахается в сторону и всхрапывает. Крик обрывается от удара по спине, дыхание перехватывает.

Наконец-то дикий страх доходит до тела. Осознаю, что меня ждёт. Толпа потных возбуждённых мужиков с причиндалами наперевес. Брыкаюсь изо всех сил, пытаюсь сползти. Снова получаю удар, который меня не останавливает.

Т-т-у-м-м!

Вдруг мы все — я, всадник, лошадь — ощущаем мощный удар, да с каким-то непонятным хрустом. Сипах перестаёт меня держать и заваливается на спину. Перед тем как спрыгнуть — и уже на земле — расширенными глазами смотрю назад. Нас почти догнал Миклош с таким разъярённым лицом, что узнаю его только по фигуре. Рядом с лошадью валяется молот. Одним движением Миклош выдёргивает сипаха из седла, сзади набегает взбешённый отец с мечом наперевес. Кузнецы — не великие мастера боя на мечах, но обращаются с мечом свободно. Чтобы оценить качество оружия, им надо хоть как-то владеть.

Замираю от охватившего меня от пяток до затылка волны экстатического восторга. Мои мужчины, не думая ни о чём, бросились на мою защиту!

— Живо, дочка! — меня хватает за руку мама и выдёргивает из ступора.

Нас настигает крик отца:

— Не домой! В лес, дуры!

Мы удираем огородами. Последняя картинка, оставшаяся в памяти: сипахи разворачиваются назад и накатываются на Миклоша с отцом, обнажая оружие. Им навстречу, вращаясь в воздухе, летит тело убитого молотом всадника. Миклош действует в своей обычной и неповторимой манере. Сцена врезалась в память на всю жизнь. На обе мои жизни…

Комментарий.

— Мы с мамой вернулись часа через два, когда всё кончилось. Соседи рассказали, что наши мужчины убили или искалечили пятерых сипахов. Недалеко валялось бревно, которое не успели распилить на дрова. Я смогла бы только приподнять его за один конец, а Миклош орудовал им, как дубинкой. Их с отцом обоих убили. Миклоша истыкали стрелами, отца посекли саблями.

Замолкаю, переживая заново конец моей юности. Саша деликатно молчит, расположившись на полу у кресла.

— Держала голову Миклоша на коленях и плакала. Всем существом поняла, что с того момента, когда увидела его, бросившегося на мою защиту, стала принадлежать ему. Заявка на девушку, подписанная кровью и готовностью за неё умереть, не отменяема. Предложение руки и сердца — вот что это было. Предложение в такой форме невозможно отвергнуть. На моих коленях покоился мой любимый и несостоявшийся муж…

Немного жду, загоняя назад подступающие слёзы. Разбередила старую рану Катрины.

— Я смыла с него кровь своими слезами. Вода мне не понадобилась.

Всё-таки пришлось вытирать глаза. Беру поданный Сашкой платок. Только после использования спохватываюсь: он же Сашкин! Нет, вроде чистый.

Рассказываю дальше:

— После похорон остались с мамой одни. Она выставила кузню и дом на продажу. Лично я могла ещё коня подковать или какую-то мелочь сделать, но не более. Дальше началась война, мама перебралась к моей сестре Елене, а я пропала.

На вопросительный взгляд поясняю:

— Как обычная сельская девчонка пропала. Как ни старалась не попадаться на глаза военным отрядам или бандам, всё равно пришлось в лес удирать. Там меня и подобрали люди командора Грема, одного из воевод господаря Влада.

— Завидую этому парню, — вдруг серьёзно заявляет Саша.

Кому? Изумлённо на него вытаращиваюсь.

— Я бы тоже хотел, чтобы ты меня так оплакивала. Ну, если что…

Меня мягко и сильно толкает прямо в сердце. В груди разливается что-то тёплое и сладкое. Саша выражает решимость поставить на карту свою жизнь в мою защиту? Да, всего лишь на словах. Но я же не буду проверять его реальным риском для жизни. Только второго убитого верного поклонника мне и не хватало.

Ладно, пора домой. Иду прощаться с Кариной.

На пути в прихожую меня останавливает вопрос Вадима Петровича:

— Даночка, почему такая грустная? — и смотрит с подозрением на Сашку.

Приятно, когда тебя защищают, но раздражает, если неуместно.

— Вадим Петрович, — говорю наставительно, влезая в подставляемую Сашкой дублёнку, — девушки моего возраста в принципе эмоционально нестабильны. Не могу я быть весёлой круглые сутки.

Чуть позже добавляю:

— И на Сашу так не надо смотреть. Саш, помоги сапоги надеть.

Сам ведь ни за что не догадается, охламон! Но бросается с греющей сердце радостью, хоть и неуклюже. При виде этой картины Вадим Петрович окончательно успокаивается.

По дороге домой прокручиваю в голове мысли. Разные, но все вокруг Сашки. По поводу своего похищения подробностями не интересовалась, близкие сами всё вывалили. И постоянно слышала: Пистимеев то, Пистимеев сё. С тех пор он меня одну никогда не оставляет.

Вытащил нас с Викой с этими дифференциалами и загогулистыми интегралами. Он не может угрожающе размахивать бревном, как Миклош, зато для сельского парня мои нынешние затруднения далеко за пределами возможностей. Он и слов-то таких никогда не слышал.

О том, что без Сашиной помощи меня бы и в лицее не было, тоже надо помнить. Его старания не были определяющими, но в том моём положении даже маленький плюсик имел особую ценность. На тоненькую ниточку я тогда проскочила.

В глазах его увидела: он не врёт, он на самом деле позавидовал Миклошу. Иррациональное чувство, так любовь вообще вне рационального.

О самом главном даре Саши никогда не забуду. Его легко не заметить или недооценить со стороны, но для меня очень важно. Он не побрезговал мной после того, как меня лапал и чуть не трахнул маньяк Прохоров. Физически я оправилась легко, хоть и пришлось в больничке отлёживаться, а вот психологическую травму снял именно Саша. Он сам не понимает, хотя я ему говорила. Важности всё равно не понимает.

— Я тут подумал, — Сашка помогает выйти из такси, — надо до двери тебя доводить.

Консьерж, видеонаблюдение… но он прав, есть слепые зоны. Взять тот же лифт, хотя я им редко пользуюсь.

— Погоди, мне кое-что сказать тебе надо, — Саша увлекает меня в самую первую слепую зону.

Небольшой закуток слева от двери: когда она открывается, то загораживает нас. Входящему, особенно днём, заметить нас невозможно.

Меж тем парень прижимает меня к стенке. Несколько удивлённо наблюдаю, как он расстёгивает мою дублёнку. А, понятно! Обхватывает меня руками за талию и прижимает ещё плотнее. Немножко смешно, сам-то он в тёплой толстой куртке. Какой смысл?

О, а чего это он делает? Не успеваю увернуться. Неточно, но всё-таки он запечатывает мои губы…