Это я, Катрина

Глава 13 Крепость сердца моего

24 ноября, воскресенье, время 13:20.

Москва, квартира Пистимеевых.

— Са-а-а-ш, ну, пожалуйста… — ною, сделав предельно жалобную мордочку, — дай покоя.

Только расслабилась, забившись в кресло с ногами, как он обратил на меня внимание и принялся за доклад о новых веяниях в кибернетике и прорывах в компьютерных технологиях. Оно мне сейчас надо?

Внял. И ладненько. Мне выдался редкостный час безделья, единственный, который могу выкроить в течение недели. Вроде кончился наш с Викой скоростной и длинный забег, но тут же навалились остальные дела со всех сторон. И винить-то некого, сама себе устроила весёлую жизнь, своими собственными руками.

Сегодня, как обычно, отзанималась с Кариной, а после обеда заковала её в сбрую. Когда девочка принялась охать и хныкать, заткнула её:

— Гордись, дура! Это сбруя Моего Высочества! Девчонки нашего лицея передрались бы за неё, если бы я им предложила. Так что даже не рассказывай никому, что у тебя есть.

Как это прекрасно! Ничего не делать, ни о чём не думать, просто клубочком свернуться на кресле и бесстыдно лениться. Истинную сладость безделья способны оценить только трудяги.

Минут через десять Саша решил разделить со мной блаженство ничегонеделанья. Брякается на тахту рядом, закинув руки за голову.

— Теперь сделай максимально тупой взгляд, упрись им в потолок и полностью расфокусируй, — советую как опытный специалист.

— Ты понимаешь в этом толк, — поддакивает Саша и немедленно следует моему совету.

Блаженства становится в два раза больше, в чётком соответствии с пословицей, постулирующей, что радость, разделённая с другом, вырастает вдвое.

— Дана, у меня к тебе вопрос, — парень мнётся, — не знаю, как сформулировать…

— Как только сформулируешь, сразу говори, не держи в себе, — отвечаю мгновенно, на автомате.

Мне почему-то нравится, когда он в моём присутствии начинает теряться и притормаживать. Здорово льстит моему самолюбию. Это особая форма комплимента девушке, уверена в этом. Как бы ни высшего свойства. Но девушки часто тупят в таких случаях. Вместо того, чтобы начать активный и весёлый флирт, надменно фыркают, заводят глаза… Короче — демонстрируют совершенно неуместное презрение.

— Мне кажется… возможно, я не прав, Даночка… — он всё никак не может осмелиться на что-то, и факт сей заставляет таять от удовольствия, — но мне представляется, что ты, это… намеренно держишь меня на расстоянии.

На последних словах он выдыхает. А я вскидываюсь, как кошка, завидевшая соблазнительную, заманчиво шуршащую и такую вкуснющую мышку. Наш ленивый отдых незаметно переходит в почти активный.

— Да как ты смеешь⁈ — упираюсь в него полыхающим взглядом.

— А разве не так? — смущение неуверенно сменяется искренним любопытством и надеждой.

Молодой человек желает внести в отношения предельную ясность. Честно говоря, не знаю, правильно ли это. У недосказанности своя важная функция — интрига, приковывающая внимание. Но отдам ему инициативу, если что — он будет виноват, не я же рискованную тему подняла.

— А разве так? Ты находишься ко мне ближе любого мужчины из моего окружения. Ближе тебя только папочка, но он не в счёт. Откуда такие вредные мысли?

В середине моей тирады совершенно независимо моя левая нога непринуждённо поднимается вверх, в воздухе плавно разгибается. Саша заворожённо следит, как, подобно ножке циркуля, оттянутый носок касается его груди.

Пропускает сильнейший удар! Его слегка остекленевшие глаза вызывают у меня ещё один приступ удовольствия.

Надо упомянуть маленький технологический момент. Я в тонких и гладких колготках на основе тактелана. Гладкие — важный фактор при ношении джинсов. Иначе высок риск натирания всяких нежных мест. Колготки снимают проблему трения, они скользкие. Элементарная техника безопасности, когда девушка в джинсах.

При этом давно заметила, что женские ножки, облитые тонкой прозрачной тканью, обращают на себя повышенное мужское внимание. Если они красивые, разумеется.

Вот и Сашка мгновенно поплыл. Вожу по его груди кончиками пальцев. Он медленно вынимает из-под головы руки и берёт мою ножку в мягкий захват. А вот это ответный удар!

У него тёплые сухие руки, и мягкая расслабляющая волна прокатывается по ноге и разливается где-то в груди. Слабенько отдёргиваюсь, но он держит.

— Отпусти, я не могу так бесконечно…

Медлит, тогда я просто перестаю держать ногу на весу, вытягиваю и кладу на него. Оба замираем, выпивая блаженные секунды досуха.

— В чём-то ты прав, Саш, — нахожу способ не падать окончательно в пропасть. — Ты действительно пока не поселился в моём сердце.

Отвлекается от моей ножки, смотрит в глаза.

— Это плохая весть для тебя. Но и хорошая тоже. Моё сердце никем не занято.

— К-х-м, тогда мы в неравном положении. Ты-то моё заняла… — словно горячим в грудь мне плещет. Любой девушке признание приятно и лестно весьма.

Но надо отвечать. Сейчас бы свалить всё на него. Сказать что-то вроде: «А тебе кто мешает? Бери, да занимай! Сам тупишь». Как — не скажу. Сама не знаю.

— А что я могу поделать? Мужчина должен завоевать крепость женского сердца. Вот тебе бастионы и башни, окружённые рвом. Вот тебе крепостные ворота. Только у меня ключа от ворот нет. Девушки своим сердцем не командуют, ты должен сам справиться. Взять штурмом или отмычкой вскрыть ворота. Никто вместо тебя работать не будет.

— И что я должен сделать? — Саша продолжает держать мою ногу, одна рука поглаживает ступню, вторую положил на колено.

Как раз это он и делает, но я ж не буду признаваться. Штурмовое бревно с огромной силой таранит мои крепостные ворота. Они явственно сотрясаются — потихоньку млею от его касаний — но пока держатся.

Очарование момента разрушает шебуршание за дверью. Саша вздыхает, поднимается, стараясь до последнего момента не отпускать мою ногу. Ловлю себя на смешанных чувствах сожаления и облегчения. Карина — кто это ещё может быть? — спасает меня от неотвратимого сползания в эротическую пропасть.

Да, это Карина.

— Чего тебе? — хмуро вопрошает Саша.

Сестрица бесцеремонно отодвигает брата.

— Ваше Высочество, можно уже снимать? Час прошёл.

А Сашка никогда не называет меня Высочеством, всё Данка да Данка. Ещё и жаловаться смеет, подлец! Выныриваю в своё обычное высокоэнергетическое состояние.

— Ну-ка, подвигайся! — заставляю поприседать, помахать ногами и руками.

Саша мрачно возвращается к компьютеру. Горжусь собой! Многим ли девушкам удаётся отвлечь двинутых программистов от их любимых электронных машинок?

— Посиди с нами, Кариночка.

Она послушно садится на пол, ей так легче.

— На тебя просто стало смотреть намного приятнее…

Девочка розовеет от удовольствия, ныть ей больше не хочется. Сашок оборачивается, оглядывает сестру — та тут же бодро показывает ему язык — и скептически хмыкает.

Через десять минут болтовни ни о чём расстегиваю ей сбрую. С облегчением Карина поводит плечами. Рассказываю ей, что делать дальше, заключая командой:

— А сейчас организуй нам чаю. Посижу ещё немного с вами, а потом домой пойду.

Через десять минут до сих пор удивляющийся беспрекословному послушанию сестры Саша грызёт сушки под пахучий чай.

Ещё через час азартно отбиваюсь от него в подъезде:

— Отпусти, нахал! Как ты смеешь⁈ Прекрати меня лапать!

Кажется, у нас складывается ритуал. Пусть только попробует не приставать. Убью!

25 ноября, понедельник, время 09:55.

Лицей, урок русского языка в ИМ10−2.

Кирилл Карташёв.

— Диктуйте полученные оценки! — русачка вооружается ручкой и нацеливает её на первую фамилию. — Агеев!

Сейчас! Другого момента не будет.

— Погодите, Татьяна Владимировна. У нас есть вопросы.

— Какие ещё «вопросы»? — ручка нацеливается на меня, словно дротик. — Все вопросы потом. Сначала оценки за сочинение.

«Как будто сама не знаешь, какие оценки», — усмехаюсь про себя. Выше четвёрки никогда никому не ставит, ниже мы себе не позволяем. Не глядя может поставить всем унылый в своём однообразии частокол четвёрок.

— Вы обязаны сначала разъяснить каждому из нас допущенные ошибки. В классе почему-то опять нет ни одной пятёрки.

— Карташёв! Ты будешь рассказывать мне про мои обязанности? — голос училки сочится ядовитым сарказмом, как легендарный анчар.

— Правильно будет сказать «о моих обязанностях», а не «про мои обязанности», — если враг подставил бок, только идиот пропустит момент для удара.

Училка сначала белеет от гнева, затем багровеет от негодования. С интересом наблюдаю за ней, как и весь класс. Не вижу — я на первой парте сижу — но чувствую.

Хлоп! Ивлева с силой бьёт ладонью по столу.

— Ты меня учить будешь? Может, на моё место сядешь?

— А где я не прав? — склоняю голову набок, её истерика меня не трогает. — И давайте уже наконец к делу. У меня вопрос: зачем вы мне здесь запятую поставили? На мой взгляд, она лишняя.

— У меня тоже есть лишняя запятая, — раздаётся голос сзади.

— А у меня убрали нужную…

Кто-то ещё выражает недовольное недоумение. Многие.

— Работа над ошибками проводится после выставления оценок! — с ненавистью чеканит Ивлева.

— Но ведь какие-то ошибки могут оказаться ошибочными, — что-то я не то ляпнул, поправляюсь: — То есть ваши исправления могут быть ошибочными. И тогда в классный журнал — государственный документ, между прочим — будут внесены искажённые данные. А это недопустимо, Татьяна Владимировна.

За мной гул одобрения. И на шум я уже не оглядываюсь, давно эту тактику применяем.

— Вы можете пожаловаться на меня в установленном порядке, — шипит Ивлева. — Через своего классного руководителя Олега Филипповича. Мои действия вы обсуждать не будете.

— Ваши действия никто не обсуждает, — Её Высочество права, если настроится на бой, аргументы сами под руку лезут. — Их пока нет. Вот если выставите нам искажённые оценки, тогда у нас появится повод для жалоб. Только Олег Филиппович здесь ни при чём. Жалоба уйдёт директору и в районное управление.

— Я отказываюсь вести у вас урок! — Ивлева захлопывает журнал и вскакивает. — Ваше поведение возмутительно!

— Лёша! — оборачиваюсь к самому ближайшему к входу однокласснику, когда русачка вихрем уносится прочь. — Дуй за директором, живо!

Через десять минут.

Ивлева сидит на своём месте, никак не желая расставаться с поджатыми губами. Директор стоит рядом и обводит нас усталым взглядом:

— Ну и что вы тут устроили? Татьяна Владимировна — замечательный специалист и опытный педагог. Четверть века профессиональной деятельности, что вы хотите? Неужели вы будете утверждать, что она не в состоянии вас ничему научить? Дорогие мои, так нельзя. Неуважение к учителю не входит в число смертных грехов официально, что совершенно напрасно. Страна, где учитель лишён уважения, обречена. На вымирание, на отставание, на деградацию, на вырождение…

Ивлева с каждым словом директора будто наливается бронзой и гранитом. И словно выше становится. Глядит на нас с презрением и негодованием. Хм-м, мне вот интересно, а делом мы займёмся или нет? Ему что, делать нечего, кроме как заливать нам в уши? Вежливо поднимаю руку.

Сначала директор пытается игнорировать. Оборачиваюсь, вздёргиваю бровь, меня понимают. Поднимает руку ещё один, за ним ещё, через несколько секунд все сидят, безмолвно обращаясь к педагогам.

— Ну что ещё? Вы даже слушать меня не хотите? Своего директора? Вот ты, что хотел спросить?

— Извините, Лев Семёныч, — встаёт Рокотов. — У нас один вопрос, но говорить мы поручаем Карташёву.

— Говори, Карташёв, — директор устало переводит на меня глаза.

— Видите ли, Лев Семёныч, я совершенно не понимаю смысла ваших речей. Мы ведь не на торжественном собрании и не на митинге в честь дня учителя. Но это так, к слову. У нас с Татьяной Владимировной возникла проблема. Между собой мы её решить не смогли, позвали вас на помощь. Скажите прямо, вы отказываетесь даже вникать в возникшие разногласия?

— И какие же у вас могут быть разногласия? — директор самим тоном ставит наши претензии в разряд беспочвенных.

— К сожалению, Лев Семёныч, совершенно возмутительная ситуация. Мы обоснованно считаем, что Татьяна Владимировна по неясным мотивам сознательно и систематически занижает нам оценки. И при этом не стесняется идти на прямой подлог. Например, ставит в сочинении запятую там, где ей не место, и засчитывает это за ошибку.

Выслушивает директор меня внимательно и вроде даже с сочувствием. Затем вздыхает:

— И что вы предлагаете, Карташёв?

— Пусть Татьяна Владимировна в каждом сочинении около каждой правки своей рукой напишет обоснование со ссылкой на соответствующее правило русского языка.

— И что дальше? — во взгляде директора нарастает скепсис и насмешка.

— А дальше мы пригласим экспертов по русскому языку, какую-нибудь профессуру из университета, и они внимательно проанализируют учительские правки.

Ивлева при этих словах зеленеет, а насмешка из глаз директора исчезает. Нашу дискуссию обрывает звонок. Время урока не бесконечно.

— Идите на следующий урок, я подумаю, что можно предпринять.

У меня зреет подозрение, что директор технично обвёл нас вокруг пальца. Но я сделал всё так, как инструктировала Её Высочество. В присутствии Ледяной королевы, при взгляде на которую хочется выпрыгнуть из себя.

27 ноября, среда, время 21:15.

Москва, квартира Молчановых.

Сегодня по расписанию тренировка по гимнастике. В такие дни родители меня стараются не трогать. Уроки ведь ещё надо делать. Папочка как-то посмотрел мою тетрадь по алгебре и долго морщил лоб озадаченно. Эльвира даже заглядывать боится.

Наше королевство становится мощной политической силой в лицее. Ивлеву директор от нас убрал. Провёл рокировку. Теперь она будет преподавать у юристов — так им и надо, хи-хи — а оттуда к нам пришла молоденькая Любовь Тимофеевна Рескова. Как только она посмотрела на нас с Викой, не удержавшись от восхищения, я сразу поняла, что общий язык мы с ней найдём. С нашей Людмилкой они, кстати, подруги.

Директор технично вывел ненавистную русачку из-под удара, но мы тоже добились своего. Теперь ничто нам не мешает заработать пятёрку по русскому в аттестат. Юристы сами будут себе дубовые буратины, если не дожрут Ивлеву окончательно.

Эльвира, насладившись втиранием в меня крема и полностью вогнав в предсонное состояние, уходит, её меняет папочка:

— У меня для тебя подарок, — в руках что-то свёрнутое.

Разворачивает, расправляет, собирает. Ой, это оно⁈

— Да, — папуля отвечает на мой безмолвный вопрос. — Вытяжка готова.

Папочка проявил какую-то совершенно невиданную оперативность. Верхняя часть похожа на бронепояс, который мне выдавала мачеха. Далее идёт мягкий каркас на каждую ногу. Папа рассказывает под мой усиливающийся восторг:

— Усилие можно дробить: на вытяжку бедра и голени отдельно. Можно на обе ноги давать одинаковое усилие, а можно разное.

— А это зачем? — хлопаю на него ресницами.

— Так устройство же медицинское! Бывает, после хирургической операции одна нога короче. Зачем вытягивать обе?

Неожиданная скорость изготовления объяснилась тривиально. Есть уже такие девайсы, используются с целью реабилитации прооперированных пациентов. Только никто не додумался применить их в косметических целях. Ну и вариант мне сделали мягкий и приятный. Больничные модели, небось, грубые и некрасивые.

Выталкиваю улыбающегося папахена прочь. Не терпится опробовать. Отрегулировала на тот максимум, который не пересекает границу комфорта, и уснула со счастливой улыбкой.

Утром даю сама себе затрещину. Надо было перед залезанием в аппарат измерить рост до миллиметра. Утренний замер даёт результат на полсантиметра выше ста семидесяти. Но это может быть суточным колебанием. Давно известно, что утром человек чуть выше, чем вечером. Потом проверим. Когда статистику наберу.