Двадцать два несчастья – 4

Глава 8

Я шел в сторону метро, и в голове все еще звучал голос Маруси: «Мы с Сашкой будем рады!» Через месяц я увижу их обоих на годовщине Беллы, теперь у меня есть ниточка. Тонкая и пока очень хрупкая, но зато настоящая.

Сырой воздух густо пах прелой листвой и выхлопными газами. Обычный осенний вечер, но для меня он был особенным и оттого приятным.

И в такой момент, приземляя меня, внезапно завибрировал в кармане телефон. Я принял вызов и услышал в трубке знакомый голос:

— Епиходов! Это я! Не бросай трубку! — сразу пошла в атаку Лейла Хусаинова.

— Не бросаю, — ответил я, останавливаясь у витрины какого-то магазина. — Слушаю тебя.

— Как дела? Что делаешь?

Вопрос прозвучал слишком небрежно, почти наигранно. Я уже знал Лейлу достаточно, чтобы понять: ей что-то нужно.

— В Москве. Документы подавал в аспирантуру.

— В Москве? — Голос у нее дрогнул и прозвучал как-то хрипло. — Серьезно? Ты сейчас в Москве?

— Серьезно.

— Ага, конечно. Слушай, Епиходов, если не врешь, приезжай ко мне. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. — В ее голосе проскользнула тревога.

— Ты же еще в клинике Ройтберга сейчас? — уточнил я.

— Да. Скажешь на ресепшене, что к Хусаиновой. Я предупрежу, тебя пропустят.

Я посмотрел на часы. Носик ждала в хостеле, но день только перевалил полдень… а голос Лейлы звучал так, будто вопрос жизни и смерти. Хотя у Лейлы во всем вопрос жизни и смерти.

— Буду через полчаса, — пообещал я и отключился.

До клиники добирался на метро — с одной пересадкой на «Третьяковской», потом пешком от «Маяковской». Пока ехал в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле и думал о том, как странно переплетаются нити судьбы. Переночевал в одном номере с лидером профсоюза бывшего места работы, утром подал документы в аспирантуру и заново обрел дочь, а теперь еду к девушке, которую недавно спас от смерти. И все эти люди каким-то образом связаны с моей прошлой жизнью, о которой никто из них не знает.

В до боли знакомом холле клиники я подошел к ресепшену. Улыбчивая девушка в форменном костюме выдала гостевой пропуск, едва я назвал имя Лейлы и показал паспорт.

— Она вас ждет, Сергей Николаевич. Третий этаж, палата триста двенадцать. Лифт направо.

Я кивнул и пошел к лифту, стараясь не глазеть по сторонам. В прошлый раз я пробирался сюда как вор — через служебный вход, с поддельным пропуском, чтобы скопировать данные с компьютера в своем бывшем кабинете. Тогда меня чуть не застукали Михайленко с Лысоткиным, и пришлось прятаться в шкафу. Сейчас все было иначе: гостевой бейдж на груди, официальный визит к пациентке. Все-таки была своя прелесть в легализации визита.

Я прошел через вестибюль мимо флегматично перебирающей струны арфистки. У меня вся жизнь с ног на голову за эти дни, да что там говорить — две жизни! И только в этой клинике ничего не меняется — все такая же респектабельная обстановка и невозмутимая арфистка в холле.

Коридоры стационара показались мне такими же тихими и ухоженными, как и холл внизу. Никакого запаха хлорки, никаких каталок с капельницами, никаких измотанных медсестер. Другой мир в сравнении с казанской Девятой городской больницей.

Палату триста двенадцать я нашел без труда. Постучал и, услышав «входи, Епиходов», толкнул дверь.

Лейла сидела на кровати, опираясь спиной на подушки. Голова была обмотана свежей повязкой, похожей на модный тюрбан. Она похудела с нашей последней встречи, скулы заострились, но глаза оставались такими же яркими и живыми. И вообще… очень красивая она, эта Лейла.

— Явился! — Она улыбнулась, но вышло натянуто. — Нравится моя чалма?

— Тебе идет, — ответил я, садясь на стул у кровати. — Как самочувствие?

— Голова иногда болит. Особенно по утрам, когда давление скачет. — Она поморщилась. — Врачи говорят, это нормально после такой операции. Еще память иногда подводит. Вчера забыла, как зовут медсестру, которая каждый день приходит. Представляешь? Она обиделась.

— Это пройдет, — сказал я. — Мозг восстанавливается, нейронные связи перестраиваются. Первые месяцы самые тяжелые, потом станет легче.

— Ты так говоришь, будто точно знаешь.

— Знаю. Видел сотни таких случаев.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Злой ты, Сергей сын Николая, — притворно вздохнула Лейла и укоризненно покачала головой.

— Жизнь такая, — отмахнулся я. — Ты меня не для светской беседы позвала, а у меня рейс скоро. Что случилось, Хусаинова?

Лейла откинулась на подушки. Бравада слетела с нее, как шелуха, и я увидел под ней измотанную, напуганную девушку.

— Руслан хочет увезти меня в Швейцарию.

— Это… жених твой?

— Он самый.

«Руслан Ахметов», — вспомнил я. Тот самый кретин, который раздавил мои БАДы и обдал грязью из лужи.

— И что в этом плохого? — спросил я осторожно. — Швейцарские клиники считаются одними из лучших.

— Плохого? — Лейла горько усмехнулась. — Епиходов, меня туеву хучу раз пытались убить. И каждый раз все списывали на несчастный случай.

— Я помню. Ты говорила, что это твой сводный брат.

— Амир. — Она кивнула. — Из-за наследства деда. Рубинштейн ему помогает, теперь я стопудово уверена. А сейчас они хотят вытащить меня отсюда, где я только начала себя лучше чувствовать, и отправить в Швейцарию. Где меня никто не знает. Где можно со мной сделать что угодно.

Я смотрел на нее и видел, что она боится. По-настоящему боится, а не истерит, как могла бы избалованная богатая девочка. Я понимал эту девочку — ее хотят убить, и она не знает, как защититься.

— А отчим? Хусаинов?

— Папа Ильнур за. — Лейла скривилась. — Неняшка Рубинштейн его убедил, что швейцарские врачи лучше. Что там у меня будет индивидуальный уход. Все организовано, билеты куплены.

— Когда вылет?

— Послезавтра.

Я потер подбородок, обдумывая ситуацию.

— Лейла, послушай. С медицинской точки зрения перелет после черепно-мозговой травмы — это серьезный риск. Перепады давления в салоне самолета могут спровоцировать отек мозга. Особенно если прошло меньше месяца с операции.

— Вот! — Она оживилась. — Вот именно это я им и говорила! Но Рубинштейн притащил какого-то врача, который сказал, что все в порядке и риски минимальны.

— Риски не минимальны, — твердо сказал я. — Они значительные. Кто твой лечащий врач здесь?

— Ломтадзе Михаил Юрьевич.

— И что он говорит?

— Что лучше подождать еще две-три недели. Но его мнение почему-то никого не интересует.

Я кивнул. Картина складывалась неприятная.

— Лейла, эта клиника — одна из лучших в стране. У тебя здесь круглосуточное наблюдение, современное оборудование, опытные специалисты. Тебя нельзя сейчас перевозить. Это не перестраховка, а медицинский факт.

Она посмотрела на меня надеждой и спросила:

— Ты можешь объяснить это отцу.

— Могу попробовать, но ты же…

В этот момент без стука распахнулась дверь палаты.

На пороге стоял тот самый Руслан Ахметов собственной персоной. Мощно сложенный парень, который не уступал мне в росте. Широкоплечий и в дорогом пальто.

Увидев меня, он нахмурился.

— Это же ты!

— Я, — согласился я, не вставая со стула.

— Что ты здесь делаешь?

— Навещаю пациентку. — Я пожал плечами. — Имею право, как врач, который ее оперировал.

Лейла мгновенно изменилась. Исчезла та живая, искренняя девушка, с которой я только что разговаривал. Передо мной сидела тихая, покорная куколка с опущенными глазами.

Сканирование завершено.

Объект: Руслан Ахметов, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Собственничество (81%).

— Раздражение (76%).

— Презрение (74%).

Дополнительные маркеры:

— Расширение зрачков при узнавании (краткосрочное).

— Сжатые кулаки.

— Сужение глазных щелей, напряжение круговых мышц рта.

Так, понятно. Он смотрел на Лейлу не как жених на невесту, а как хозяин на вещь, к которой подошел чужой. И это была не обычная ревность, а что-то иное.

Встав, я повернулся к нему и заговорил, стараясь, чтобы мое возмущение не прорвалось и голос звучал ровно:

— Руслан, я как раз хотел обсудить с родственниками и близкими Лейлы вопрос транспортировки в Швейцарию.

— Че? — Он перевел взгляд на Лейлу и рявкнул: — Ты че ему рассказала, дура?

Девушка поникла еще больше, а я, стараясь сдерживаться, спокойно продолжил:

— Так вот, Руслан. Перелет после черепно-мозговой травмы сопряжен с серьезными рисками. Перепады давления в салоне могут вызвать…

— Да мне по фигу на твое мнение! — рявкнул он. — Ты вообще кто такой? Ты из какой дыры вылез? Какой ты нах врач? Свалил отсюда! Быстро!

— Я тот самый врач, который спас жизнь вашей невесте.

— Это еще неизвестно, мразь! Может, ты ее чуть не угробил! Если с ней что-то случится, ты ответишь, понял меня?

Я не ответил. Молчание бесило его больше, чем любые слова.

Руслан повернулся к Лейле, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, что резко контрастировало с тем, как он обращался к ней минуту назад:

— Солнышко, ну что ты его слушаешь? Мы же все обсудили. В Швейцарии лучшие специалисты, горный воздух, тишина. Тебе там понравится.

— Руслан, я не хочу лететь. — Лейла понизила голос почти до шепота. — Мне здесь хорошо. Доктор Ломтадзе говорит…

— Да что он понимает, твой Ломтадзе! — Голос Руслана снова взлетел. — Рубин все организовал, визы, билеты, клиника ждет. А ты тут капризничаешь из-за какого-то урода! Это он тебе напел, да? — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Лейла летит в Швейцарию! И ты ничего не сможешь с этим сделать! Понял? Свали отсюда!

— Руслан, пожалуйста… — тихо сказала Лейла.

— Молчи! — Он резко повернулся к ней. — Я с тобой потом поговорю!

— Пожалуйста, выслушай его, Сергей Нико…

И тут я увидел, как рука Руслана взметнулась…

Шлеп! Пощечина прозвучала хлестко и громко в тишине палаты.

Лейла вскрикнула, схватившись за быстро краснеющую щеку. Глаза девушки заблестели от слез.

Я шагнул вперед и рявкнул:

— Она после ЧМТ, идиот! Ты что творишь⁈

Он набычился, стиснул зубы и пошел на меня, а мое тело начало рефлекторно подстраиваться под работу в тесноте. Разуму оставалось только удивленно наблюдать: шаг в сторону, спиной к стене, чтобы не дать себя прижать и одновременно закрыть Лейлу; сократить дистанцию до нуля, не позволить ему замахнуться; войти под корпус, поймать в клинч и дернуть к себе, а потом сразу сместиться вбок, туда, где пусто. Я уже знал, как разверну его плечом к койке, собью баланс и посажу на край, перехватывая руку. Дальше — вниз, на контроль, и болевой на запястье, плавный, без рывков, чтобы орал, а не ломался. Все это уложилось в секунду, пока я еще стоял и смотрел ему в глаза, не двигаясь.

Но я не успел ничего сделать, потому что из телефона Лейлы, лежавшего на тумбочке, раздался голос:

— Руслан.

Ахметов застыл.

Голос был спокойным, холодным и очень знакомым. Голос Ильнура Хусаинова.

— Руслан, — повторил голос, — я все видел.

Присмотревшись, я осознал, что Лейла заранее включила видеозвонок. Умная девочка.

— Ильнур Артурович, я… — начал Руслан, и впервые в его голосе прозвучал страх.

— Возвращайся в Казань. Сегодня.

— Но…

— Лейла остается в Москве. Я сам решу, что делать дальше. Мы поговорим, когда ты вернешься.

Руслан побледнел так, что стали видны синеватые жилки на висках. Его руки дрожали.

— Понял, — выдавил он наконец и, не глядя ни на меня, ни на Лейлу, вышел из палаты.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

— Спасибо, папа, — прошептала Лейла в телефон.

— Береги себя, дочка. — Голос Хусаинова чуть смягчился. — Этот врач с тобой?

— Да.

— Хорошо. Дай ему трубку. — Когда я взял трубку, он кивнул. — Здравствуйте, Сергей Николаевич. Что там со Швейцарией? Почему нельзя?

Я объяснил почему, привел все доводы. Он внимательно выслушал, после чего снова кивнул:

— Хорошо. Спасибо. Сделаем, как вы советуете.

И связь оборвалась.

Лейла уронила телефон на одеяло и разрыдалась — тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали под больничной рубашкой.

Я не стал лезть с утешениями. Просто сел обратно на стул и молча ждал, пока она выплачется, потому что иногда лучшая помощь — это присутствие без слов, молчаливая поддержка.

Через несколько минут она вытерла глаза салфеткой и посмотрела на меня. Лицо опухло от слез, но взгляд был уже осмысленным.

— Он не всегда таким был, — сказала она тихо. — Раньше цветы дарил, стихи читал. Даже серенаду под окном пел, представляешь? Соседи полицию вызвали.

Я молчал, давая ей выговориться.

— А потом что-то изменилось. После того как дедушка умер и стало известно про завещание… Руслан стал нервным, дерганым. Начал контролировать каждый мой шаг. Куда пошла, с кем говорила, что в телефоне. — Она горько усмехнулась. — Я думала, это от любви. Что он просто ревнует. А теперь понимаю…

— Что он ждал наследства, — закончил я за нее.

Лейла кивнула.

— Амир — мой сводный брат… Он открыто меня ненавидит. Всегда ненавидел. А Руслан улыбался и говорил, что защитит. — Она сглотнула. — Знаешь, что самое страшное? Я ведь почти согласилась лететь с ним. Еще вчера думала: может, он прав? Может, я параноик?

— Ты не параноик. Твои отказавшие тормоза — это не паранойя.

— Спасибо, Епиходов.

— За что?

— За то, что пришел и за то, что не побоялся ему возразить. — Она слабо улыбнулась. — Но ты зануда, поэтому я надеялась, что ты так и скажешь ему все… как есть. Не станешь поддакивать, как остальные. А еще за то, что не пытаешься меня обнять и гладить по голове, как маленькую.

— Послушай, Лейла, тут ты в безопасности, — сказал я. — Это лучшая клиника для твоего случая. Здесь тебя никто не тронет.

— Знаю. — Она потерла переносицу. — Да и папа Ильнур теперь пришлет охрану, я уверена.

— Это хорошо.

— А ты? — Лейла посмотрела на меня с любопытством. — Что ты вообще делаешь в Москве?

— Документы подавал. В аспирантуру.

— Серьезно? — Она оживилась. — Это же здорово! Будешь ученым?

— Попробую.

— Попробуешь, — передразнила она. — Епиходов, ты мне жизнь спас. Ты можешь все, что захочешь.

Я усмехнулся и поднялся.

— Ладно, мне пора, Хусаинова. Отдыхай.

— Ты когда улетаешь?

— Сегодня вечером.

— Тогда удачи в Казани. — Она помахала рукой. — И позвони, если что. Серьезно, Епиходов. Я твоя должница. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — любая, — ты только скажи. У папы Ильнура длинные руки.

— Запомню, — кивнул я.

— И еще… — Она замялась. — Спасибо, что поверил мне тогда. Про покушения. Все думали, что я сумасшедшая. А ты поверил.

— Я врач. И верю фактам, а не мнениям.

Лейла улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему, без натянутости.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Раздался тихий щелчок, и Лейла осталась с той стороны.

Обратный путь к лифту занял пару минут, но мне пришлось пройти через административное крыло — указатели вели именно туда.

Сначала я услышал смех. Потом увидел группу людей в белых халатах — человек семь или восемь. Они стояли полукругом возле стенда с публикациями клиники, жали друг другу руки, хлопали кого-то по плечу.

В центре внимания был толстяк с блеющим тенором, который что-то рассказывал, размахивая руками. Рядом с ним маячил лысоватый тип с масляной улыбкой, кивавший на каждое слово.

Михайленко. И Лысоткин.

Я замедлил шаг.

— … блестящая работа, коллеги! — донеслось до меня. — Первый квартиль, это же Scopus!

— Революционный подход к нейровизуализации, — поддакнул другой. — Роман Александрович, как вам удалось?

— Годы работы. — Михайленко скромно развел руками, и его щеки затряслись от удовольствия. — Годы кропотливого труда.

Кто-то из молодых врачей держал в руках распечатку. Я разглядел глянцевую обложку журнала и название статьи, удивительно схожее с задуманным мной для публикации. Статьи, написанной на базе моих данных и методики, которую я разрабатывал пятнадцать лет. Базы наблюдений, которую собирал по крупицам, анализируя сотни случаев.

Труд всей моей жизни!

Михайленко сиял, принимая поздравления. Лысоткин стоял рядом, изображая скромность, хотя глаза у него блестели от жадного удовольствия. Эти двое выкрали флешку из моего кабинета, обнулили домашний компьютер и теперь купались в лучах чужой славы. Моей славы.

Меня передернуло, руки сами собой сжались в кулаки, челюсти самопроизвольно стиснулись…

…но я сдержался. Да, я мог бы сейчас подойти к бывшим коллегам, встать перед ними и сказать: «Это мои данные. Моя методика. Вы воры».

Но что дальше? Казанский Серега — никто в этой сфере. Да и вообще никто. У него (у меня) никаких доказательств, да и флэшка, которую я скопировал в прошлый приезд, содержала только часть материалов. Мое слово против их статьи в рецензируемом журнале первого квартиля, против их должностей, против их связей? Они бы посмотрели на меня как на сумасшедшего в лучшем случае, а в худшем вызвали бы охрану. И были бы в своем праве.

Михайленко поднял голову, скользнул по мне взглядом — и посмотрел, как сквозь пустое место. Для него я на самом деле был никем. Случайным посетителем в коридоре.

Я развернулся и пошел к выходу, еле сдерживая ярость.

Ничего. Я подожду. Статья с Марусей для «Вопросов нейрохирургии» — это только начало. У меня есть данные, голова на плечах и время. А у воров рано или поздно земля начнет гореть под ногами.

Я все запомнил.

Холодный воздух ударил в пылающее лицо, когда я вышел на улицу. После уютного тепла клиники ноябрьский вечер показался особенно промозглым. Я отошел в сторону от входа, достал телефон и набрал номер. Мне повезло, я сразу попал на нужного человека.

— Владимир? Это Епиходов. Сергей. Из метро.

— Помню. Слушаю.

— Лейла Хусаинова. Клиника Ройтберга, палата триста двенадцать. Можете присмотреть?

— Есть проблема?

— Была. Жених. Сейчас вроде решилось, но подстраховка не помешает. Потому что есть те, кому она мешает. Недоброжелатели.

— Имена?

— Знаю троих: Руслан Ахметов, Соломон Рубинштейн. И Амир Хусаинов, сводный брат.

— Понял. Возьму на контроль.

Он отключился не прощаясь.

Я убрал телефон и пошел к метро. Всю дорогу до хостела смотрел в черное стекло вагона, не видя ничего — перед глазами стояло сытое лицо Михайленко и дрожащие губы Лейлы после пощечины…

Носик ждала меня в номере. Она сидела на кровати, закутавшись в плед, и при моем появлении вскочила.

— Где ты был? Я тебе звонила, писала, а ты не отвечал! Уже думала звонить в полицию!

Удивительно, но все это была сказано без претензий. Носик искренне переживала.

— Извини, Марин. Нарисовалось срочное дело, а потом я даже не брал в руки телефон.

Она посмотрела на мое лицо, и что-то в ее взгляде изменилось. На место тревоги пришла настороженность.

— Что случилось?

Я молчал несколько секунд, глядя в окно на вечернюю Москву. Огни машин ползли по улице, столица гудела, живя своей жизнью. А у меня перед глазами все еще стояло довольное и купающееся в чужой славе лицо толстяка Михайленко.

— Потом расскажу, — сказал я наконец. — Собирайся, Марина. Нам пора в аэропорт.

Носик кивнула, решив не настаивать. Умная девчонка, чувствует, когда лучше не лезть в душу.

Удостоверившись, что ничего не оставил в номере, я закинул рюкзак на плечо и вышел вслед за Носик, придержав ей дверь.

Пора было возвращаться домой.