Двадцать два несчастья – 4

Глава 3

Решение суда еще хранило тепло принтера, когда я вышел из зала заседаний.

Караяннис, который задержался, флиртуя с длинноносым секретарем Матильдой, догнал меня у двери и крепко пожал руку.

— Поздравляю, Сергей Николаевич! Но это только начало, вы же понимаете?

Кивнув, я спрятал бумагу во внутренний карман. Вокруг сновали люди с папками, секретари с кипами документов, какие-то люди в серых костюмах. Обычная судебная суета.

И тут я заметил Хусаинова.

Он стоял у окна в конце коридора, один. Охрана держалась метрах в пяти, не ближе. Смотрел в окно, но явно ждал, и точно не такси.

Хусаинов повернулся и пошел ко мне уверенной походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Только в его напряженном лице что-то выдавало дискомфорт.

Караяннис тактично отступил в сторону.

Сканирование завершено.

Объект: Хусаинов Ильнур Фанисович, 55 лет.

Доминирующие состояния:

— Внутренний конфликт (74%).

— Вынужденное признание (68%).

— Контролируемое смирение (61%).

Дополнительные маркеры:

— Микронапряжение челюсти.

— Легкая гиперемия ушных раковин.

— ЧСС 112, повышен.

Он остановился передо мной. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я видел, как медленно краснеют его уши.

— Спасибо, — внезапно осипшим голосом произнес он.

Слово было всего одно, но я не понаслышке знал, что от такого человека оно стоило дороже, чем от другого публичное покаяние на коленях. Сложно признавать ошибки, когда привык быть правым всегда и во всем. Но хотя бы так.

Я не стал злорадствовать, а просто кивнул, принимая благодарность.

— Я из города теперь выездной?

Короткий кивок в ответ. Ни слова больше. Хусаинов развернулся и пошел к выходу, охрана подтянулась следом.

Одевшись, мы с Караяннисом вышли из здания на крыльцо суда. После душного зала было приятно вдохнуть мокрый ноябрьский воздух с запахом близкого снега. В кармане решение суда, в груди непривычная легкость.

Пока адвокат общался еще с кем-то на крыльце, я посмотрел на высокое черное небо. Там сиротливо мерцала парочка мелких, совсем никудышных звездочек, среди которых я почему-то не узнал ни одной. Мысли путались, и состояние было такое, что, с одной стороны, хотелось взлететь высоко-высоко, к этим чужим и редким звездам, а с другой — сесть прямо на мокрый асфальт, подставить лицо крупным каплям дождя, который неожиданно начался, и плакать от облегчения и какой-то тягучей радостной печали.

— А что теперь? — спросил женский голос из-за спины.

Я обернулся — Марина Носик. Ну надо же, и она здесь! И почему я ее не видел? Может, только подъехала?

Она улыбнулась и протянула руку:

— Поздравляю, Сергей!

— Спасибо, Марин.

— Так что дальше?

— А дальше мы поедем поступать в аспирантуру, — просто ответил я.

— А ты реферат написал? — строго спросила она, маскируя за внешним контролем заботу и беспокойство.

— Написал, — кивнул я и спросил, глядя в небо: — А почему звезды такие мелкие, ты не знаешь?

— Сейчас у нас здесь только одна звезда, и это ты, — хихикнула Носик и добавила хитрым голосом: — Звезды же не терпят конкуренции, тебе ли не знать.

Я вспомнил Валеру и Караянниса и согласился.

И тут на улицу вышел Харитонов. Рядом с ним, словно птица-секретарь, вышагивал Рамиль Зарипов.

— Доволен? — спросил Харитонов.

— Конечно, — ответил я и не удержался от ехидной подколки: — А вы, Ростислав Иванович?

Сбоку зашипел Рамиль, но я не обратил на него никакого внимания и смотрел только на Харитонова.

Тому пришлось ответить:

— Ты же понимаешь, Епиходов, что этот процесс еще ничего не значит?

— Понимаю. Мне Караяннис объяснил, что вы будете подавать апелляцию, а потом кассацию. А потом есть еще и Верховный суд. А будь ваша воля, вы бы и в Божий суд обратились.

— Безусловно! — хмыкнул Харитонов. — Это даже не обсуждается. Справедливость должна восторжествовать!

— Как-то мы с вами по-разному понимаем «справедливость», Ростислав Иванович, — ответил я и помахал зажатым в руке решением суда. — Но главное, что суд меня восстановил на работе.

— Не обольщайся, Епиходов, — процедил Харитонов. — Восстановил, да. Но ровно на один день. Завтра мы тебя восстановим на работе, это да, никуда от этого не денешься. Но завтра же у нас по приказу реорганизация. Два отдела: общей хирургии и гнойной хирургии — сводят в один. — Он кивнул на Зарипова. — Руководить будет Рамиль. И как-то так случайно получилось, что твоя ставка попадает под сокращение.

Он хохотнул с довольным видом и едко добавил приторно-сожалеющим тоном:

— Но ты не переживай, мы тебе обязательно предложим вакантные должности. Есть у нас, к примеру, место старшей диетсестры. Очень хорошая должность.

— Спасибо, — сердечно поблагодарил я. — Всю жизнь мечтал работать диетсестрой. Тем более старшей.

— Не смешно, Епиходов! — зло рявкнул Рамиль. — Ты разве не понимаешь, что после этого суда тебя в Татарстане ни в одну больницу никогда не возьмут? Кому из руководства нужен такой сутяга в работниках?

Я промолчал. Он был прав, я это прекрасно понимал и именно поэтому собирался в Москву в аспирантуру.

Харитонов и Зарипов ушли, довольные собой. Марина Носик гневно посмотрела им вслед и выругалась так злобно, как только была способна:

— Какие же они негодяи!

С Мариной мы договорились лететь в Москву завтрашним вечерним рейсом, билеты на который купили вместе онлайн, заняв столик в кофейне неподалеку от суда. Караяннис, лучезарно сообщил, что промежуточный счет выставит по возвращении в столицу, распрощался со мной и умчался в аэропорт.

Марина намекала, что не прочь угостить меня чаем, когда я ее проводил, но я вежливо отказался, сославшись на то, что мне нужно срочно доработать реферат.

А на следующее утро первым делом приехал в больницу, коридоры которой встретили меня непривычной тишиной. Половина девятого, а в хирургическом отделении пусто, словно после эвакуации. Только уборщица гоняла швабру у поста медсестер, и шлепки мокрой тряпки по линолеуму разносились эхом до самого конца коридора.

Я поднялся на третий этаж, в отдел кадров.

Иванова сидела за своим столом, заваленным папками. При виде меня она вздрогнула и торопливо поправила очки.

— Сергей Николаевич… — Она привстала, потом снова села, потом снова привстала. — Здравствуйте.

— Доброе утро, Ольга Романовна.

После вчерашних показаний в суде она смотрела на меня так, будто я мог в любую секунду вцепиться ей в горло. Хотя именно ее слова про приказ задним числом стали одним из гвоздей в крышку гроба харитоновского дела.

— Я… — она сглотнула. — Меня вызвали, я не могла отказаться, вы же понимаете…

— Понимаю. Вы сказали правду. Не побоялись. Спасибо.

Она моргнула, явно ожидая чего-то другого.

— Мне нужны мои документы. — Я сел на стул для посетителей. — Трудовая, копии приказов. И предупреждение о сокращении, которое вам наверняка велели подготовить.

Иванова опустила глаза.

— Откуда вы…

— Ростислав Иванович вчера не поленился сообщить лично. Сразу после оглашения решения суда.

Она выдвинула ящик стола и достала тонкую папку.

— Уведомление о сокращении должности… Реорганизация хирургического отделения…

Я взял бумагу, пробежал глазами. Все как Харитонов и обещал: ставка хирурга сокращается в связи с оптимизацией штатного расписания. Формально не придерешься.

— Дайте чистый лист.

Иванова протянула мне бумагу, и я написал от руки, крупным почерком:

'Директору ГАУЗ ГКБ №9 г. Казани от хирурга Епиходова С. Н.

Заявление

Прошу уволить меня по собственному желанию с сегодняшнего дня.

6 ноября 2025 г. Епиходов С. Н.'

Иванова взяла листок и уставилась на него, как на гремучую змею.

— Но… Сергей Николаевич, вас только вчера восстановили. Вы можете оспорить сокращение, подать жалобу в трудовую инспекцию, прокуратура уже ведет проверку…

— Ольга Романовна, — я улыбнулся, — вы когда-нибудь видели, чтобы человек дважды наступал на одни и те же грабли?

— Ну…

— А я видел. И был этим человеком. Хватит.

Подумав, она тихо проговорила:

— Если оформлять по соглашению сторон, в связи с сокращением… Перепишите. Напишите, что «по соглашению сторон в связи с сокращением должности». Так вы сохраните все выплаты.

Кивнув, я взял новый лист и переписал заявление. Потом расписался в обходном листе, который она вытащила из стопки бланков. Библиотека, профком, бухгалтерия, склад, охрана труда, касса…

— Обычно на обход дают две недели, — проговорила Иванова, нервно перебирая бумаги.

— У меня самолет вечером.

— Самолет? Куда?

Пожав плечами, ответил:

— Подаюсь в аспирантуру. В Москву.

Она посмотрела на меня поверх очков, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо. Я… попробую ускорить.

Следующие три часа я провел в беготне между кабинетами. Профком — подпись за минуту, библиотека — пришлось заплатить штраф в триста двадцать рублей за книгу, которую казанский Серега взял еще в прошлом году и благополучно потерял, бухгалтерия — расчет будет на карту в течение трех дней, охрана труда — инструктаж по технике безопасности при увольнении, я даже не знал, что такое бывает.

В двенадцать я, взмыленный, вернулся в отдел кадров с полностью заполненным обходным листом.

Иванова удивленно подняла брови.

— Вы и правда…

— Я и правда.

Она отдала мне трудовую книжку — потрепанную, с надорванной обложкой. Внутри было негусто: интернатура, семь лет в этой больнице. И последняя запись, сделанная вчерашним числом: «Восстановлен на прежней работе в должности врача-хирурга на основании решения суда…».

Сегодняшняя запись появится позже: «Уволен по соглашению сторон (в связи с сокращением должности)».

— Удачи вам, Сергей Николаевич. — Иванова протянула мне руку. — Правда.

Я пожал ее ладонь.

— И вам, Ольга Романовна. Держитесь тут.

Из больницы я вышел в начале первого. Солнце пробивалось сквозь серые ноябрьские облака, и воздух пах мокрыми листьями и дымом от сжигаемой где-то листвы.

Телефон показывал три пропущенных от Майи и одно сообщение от Зои: «Вадик спрашивает про вас. Булка чувствует себя хорошо». Я недоуменно вчитался в эти строки.

Да что с этим телом не так? Почему стоит мне войти в короткий контакт с любой фертильной женщиной, и я тут же становлюсь объектом внимания? Мы с этой Зоей и общались-то всего минуту–полторы. А Майя? Я у нее вообще просто мазь от лишая купил!

Нет, тут точно что-то не так. Толстяк Михайленко, большой поклонник попаданческой литературы, мне как-то рассказывал про некий эффект попаданца. Мол, даже если человек попадает сам в себя, то есть в свое прошлое, то и тогда он становится куда более сексуально активным и популярным у женского пола. Михайленко этот факт очень нравился. Он вообще был фанатом всяких гаремников, но понимал это в каком-то своем извращенном смысле, не как в исламе. Вроде бы это какой-то особый жанр в современной литературе: что-то там про сверходаренных бояр…

В общем, я написал обеим — и Майе, и Зое — одинаковые короткие ответы: «Уезжаю на несколько дней. Напишу, когда вернусь». Достаточно вежливо, чтобы не обидеть, достаточно неопределенно, чтобы не давать ложных надежд.

Отделение «Совкомбанка» на Баумана встретило очередью из четырех человек. Знакомое окошко, знакомая табличка «Кредитный отдел».

— Добрый день. Хочу внести платеж по реструктурированному кредиту.

Девушка-операционист проверила данные, и через пять минут пятнадцать тысяч ушли со счета. Мой первый платеж из многих впереди, если не получу деньги с криптосчета, но этот — самый важный.

Система одобрила столь важный шаг снижением кортизола и прибавкой к продолжительности жизни.

Я вышел из банка, щурясь на неожиданно ярком солнце, и подумал, что хорошо бы отвезти деньги за БАДы в офис «Токкэби». А то Гоман Гоманович там небось с ума сходит уже. Как бы заяву не накатал…

Но в «Токкэби» я не поехал, потому что понял, что мне надо еще собираться, заехать за Носик и добраться до аэропорта. Прикинув расклад, я понял, что физически не успеваю. Ладно, переведу им безналом из Москвы. Или завезу, когда вернусь.

Также снова пришлось расстроить администратора спа-салона Иннокентия. Сказал ему, что срочно уезжаю из города, поэтому нужно перенести записи, а новые вообще не принимать. Вернусь — отработаю те, что есть, и достаточно. Чувствую, мне будет не до массажа.

Дома я первым делом проверил статус рейса на сайте аэропорта Казань. Вылет в 19:40, без задержек, гейт объявят за час до посадки. Времени оставалось в обрез, но я не привык разбрасываться минутами.

Сумку собрал за четверть часа. Паспорт, маршрутная квитанция на телефоне, распечатанный реферат для аспирантуры в папке с жестким картоном, чтобы не помялся, и на флэшке, а заодно в облаке. А еще сменное белье, зубная щетка, зарядка. Жидкости никакой, досмотр пройду быстрее. Все в ручной клади, багаж сдавать не планировал. Да и смысл? Я еду поступать, а не навсегда.

Валера сидел на подоконнике и следил за моими сборами с выражением глубокого неодобрения на морде. Серый хвост нервно подергивался. Насчет него я уже договорился с соседкой накануне.

— Не смотри на меня так, братец, — сказал я. — Пару дней побудешь у Танюхи, она тебя не обидит. Ну а со Степкой вы уже кореша.

Котенок демонстративно отвернулся к окну, всем видом показывая, что считает меня вероломным предателем, а потом начал демонстративно вылизывать лапку.

Я взял переноску, которую одолжил у Маринки Козляткиной, но так и не вернул, все некогда было, и после короткой, но яростной схватки запихнул туда возмущенно орущего Валеру. Он орал так, будто его режут, хотя я всего лишь аккуратно придерживал его за загривок.

— Потерпи, артист больших и малых театров, — утешил я его, застегивая я молнию. — Тут недалеко.

Танюха не открывала долго, а когда открыла, я понял почему — она занималась сверхважным делом. Лепила вареники: на щеке отчётливо отпечатался след от муки.

— Ой, Сереж, заходи! А я тут… вот. Типа вареники, но ты не думай! С творогом! И немного с картошкой.

Она торопливо вытерла руки о фартук, забрала переноску и заглянула внутрь.

— Валерочка, родной, иди к тете Тане. Степка будет рад!

Валера из переноски издал нетерпеливое мяуканье.

— Корм в пакете, лоток чистый, глаза закапывать два раза в день. — Я протянул ей пакет с кошачьими принадлежностями. — Если будет царапаться, не ругай его, он просто нервничает.

— Да знаю я, не в первый раз. Оставлял же уже!

Танюха махнула рукой.

— Ты лучше скажи, надолго?

— Дня три-четыре. Как документы подам и все улажу, сразу обратно.

— В Москву, значит. — Она покачала головой с каким-то странным выражением. — Ну давай, удачи тебе там. Степка, кстати, какой-то загадочный после этих твоих заданий. Нашел в сети, что такое самбо, теперь залип, смотрит.

— Здорово.

Танюха обняла меня, крепко и коротко.

— Возвращайся, Серый. Тут без тебя скучно будет.

Такси подъехало через семь минут после вызова, и водитель, пожилой татарин в кепке, сразу предупредил, что в городе дикие пробки. Носик жила на Горького, это был крюк минут на двадцать, но я обещал ее забрать.

— Знаю, — кивнул я. — Давайте через Декабристов.

Он одобрительно хмыкнул и тронулся.

Марина ждала у подъезда с небольшим чемоданом на колесиках и нервно переминалась с ноги на ногу. При виде такси она буквально прыгнула на заднее сиденье.

— Успеем? — тревожно выдохнула она вместо приветствия.

— Два часа до вылета. — Я посмотрел на часы. — Для внутреннего рейса более чем достаточно.

Марина взволнованно откинулась на спинку.

— Я так волнуюсь, Сергей. В Москву лечу второй раз в жизни, и то первый был в детстве, с родителями.

— Ничего страшного там нет, — сказал я. — Люди как люди, только торопятся больше. И еще их много.

Аэропорт встретил нас очередью на входе. Мы прошли через рамки, выложили вещи на ленту, предъявили документы. Я привычно выложил в лоток телефон, ключи, ремень. Носик замешкалась, не сразу сообразив, что нужно снять часы.

— Первый раз летите? — рыкнула сотрудница на досмотре.

— Нет, — пискнула Марина и покраснела.

Регистрацию мы прошли онлайн еще в дороге, так что сразу направились к зоне вылета. До посадки оставалось сорок минут, и я купил нам обоим кофе в автомате. Марина обхватила стаканчик обеими руками и уставилась на взлетное поле за окном.

— Думаешь, я поступлю? — тихо спросила она.

— Реферат у тебя сильный, тему выбрала актуальную, обоснование сделала красиво, — ответил я и сделал глоток. — Главное, на собеседовании не мямли. Научный руководитель терпеть этого не может.

— А если спросят что-то, чего не знаю?

— Честно скажи, что не знаешь. Врать хуже. Идеально, если ты скажешь, что данный вопрос тебе мало знаком и ты надеешься в аспирантуре его изучить.

Объявили посадку. Мы прошли по телетрапу в салон, нашли свои места. Самолет был заполнен под завязку. Марина достала наушники, но почти сразу начала клевать носом.

А потом и вовсе уснула, привалившись щекой к моему плечу.

Проснулась, когда разносили напитки.

— И как ты не боишься поступать в Москву, Сергей? — сонным голосом в который раз уже спросила Марина. — Ты же тоже всю жизнь в Казани.

И я в который раз покладисто ответил:

— Ничего там страшного нет. Такая же аспирантура, как и в других городах. Вот разве что возможностей побольше. Да и доступ в Ленинскую библиотеку будет, особенно в диссертационный фонд.

— Сейчас это все в электронном виде есть, — возразила Носик.

— И старые диссертации тоже? — хитро спросил я, и Носик капитулировала.

На самом деле, положа руку на сердце, скажу абсолютно честно — я стремился именно в эту аспирантуру по одной очень важной причине. И она была существенной. Для меня лично существенной.

Потому что я точно знал, что в это же время туда, но только в докторантуру, будет поступать и Маруся Епиходова. Моя дочь. Я когда-то советовал Брыжжаку подружиться для начала хотя бы с младшим сыном, чтобы потом через него найти подход к старшему.

Сейчас я этот способ должен испробовать на себе. Сначала подружусь с дочерью, потом найду подход к сыну.

Потому что, если я поступлю в аспирантуру (а я обязательно туда поступлю!), буду приезжать дважды в году почти на месяц: сдавать отчеты и кандидатские минимумы, а также консультироваться с научным руководителем. И Маруся будет приезжать в это же самое время!

Таким образом, для меня это, по сути, единственный реальный шанс видеться с нею.

И я этим шансом воспользуюсь!