Двадцать два несчастья – 4

Глава 23

— Марина, успокойся, объясни, что случилось, — попытался я привести ее в чувство, но тщетно.

— Сережа… — Она опять разрыдалась и долго не могла взять себя в руки.

— Марина, ты где?

— Я? Во дворе… на лавочке…

— Будь там, никуда не уходи, я сейчас приеду.

Вызвав такси, я полетел к ней. Водитель, парень в кепке набекрень, узнав, что я еду «спасать девушку», рванул какими-то дворами и короткими путями, так что совсем скоро я оказался у невзрачной серой шестиэтажки на Горького.

Марина сидела на лавочке возле подъезда — одинокая, скукожившаяся, в старом пальто явно не по размеру. Наверное, материном. Плечи ее вздрагивали. Без шапки, без шарфа, словно выскочила из дому на минутку мусор выбросить — да так и осталась.

— Марина, — сказал я, подходя.

Она подняла голову и шмыгнула носиком. Лицо зареванное, носик красный и припухший.

— Что случилось?

Она опять разрыдалась.

— Так. — Я присел рядом, протянул ей носовой платок. — Дыши. Вдох-выдох. Давай.

— Спасибо, — прорыдала она и шумно высморкалась.

Я дождался, пока она немного придет в себя. По двору прошла женщина с собакой, покосилась на нас с любопытством. Где-то наверху хлопнула форточка.

— Рассказывай, — попросил я. — Что стряслось?

— Да… это мама… — Марина судорожно вздохнула. — Она заставляет меня выйти замуж за Мулю!

— За этого соседа? — Я невольно вытаращился. — Очуметь. У нас что, времена Ромео и Джульетты, когда родители решают, кому за кого выходить?

— Нет, не такие у нас времена. — Носик всхлипнула, и я увидел, как по ее щекам снова покатились слезы. — Но она постоянно давит. Постоянно. Каждый день. «Мариночка, ты уже не девочка», «Мариночка, часики-то тикают», «Мариночка, а Иммануил Модестович опять про тебя спрашивал». Я уже не могу это слышать, понимаешь? Капля камень точит. Когда это продолжается не день, не месяц — годы…

Она замолчала, прижав платок к глазам. Ее пальцы заметно дрожали.

— А сегодня что случилось? — мягко спросил я.

— Сегодня… — Марина горько усмехнулась сквозь слезы. — Сегодня она сказала, что я неудачница, которая просидит всю жизнь со своими бумажками в больнице и умрет синим чулком. Что ни один нормальный мужик на меня не посмотрит. Что Муля — мой единственный шанс, и я должна быть благодарна, что он вообще до меня снисходит. И что если я его упущу… — голос у нее сорвался, — … то умру одна, никому не нужная старая дева, и она не собирается меня содержать.

Я молчал, давая ей выговориться, а сам понял, почему она просилась со мной в Морки. Не столько ради меня, сколько чтобы выйти из-под гиперопеки матери.

— А я… я просто спросила, можно ли мне самой решать свою судьбу. И она… — Марина сжала кулаки. — Она сказала, что я уже нарешала. Что в моем возрасте у нее я уже в школу ходила, а я… я… — Она снова разрыдалась.

Я смотрел на нее и думал о том, как много таких историй видел в прошлой жизни. Умные, талантливые женщины, которых годами прессовали собственные деспотичные матери. Не из злости даже — из страха, что дочь останется одна или что не будет внуков. А главное, страха, что «люди скажут». И этот страх они превращали в оружие, даже не замечая, как калечат тех, кого любят.

— Марина, — сказал я. — Послушай. Тебе всего тридцать. Ты замечательный врач, лидер профсоюза. Ты поступаешь в аспирантуру, зарабатываешь деньги. Кто тебя заставляет все это терпеть?

Она посмотрела на меня так, словно я сказал что-то непостижимое.

— Но это же… это же моя мама, Сережа!

— И что?

— Как «и что»? Я не могу ее бросить!

— А кто говорит про «бросить»? — Я покачал головой. — Марина, ты же понимаешь разницу между «жить отдельно» и «бросить»? Можно снять квартиру. Недалеко от работы. И жить спокойно, без ежедневных… — я подбирал слово, — … сеансов.

— Сеансов?

— Ну, психологического давления. То, что твоя мама делает — это не забота. Это контроль. И тебе от него плохо. Физически плохо, я же вижу.

Марина молчала. Ее пальцы нервно теребили край пальто.

— У тебя же нормальная зарплата, — продолжил я. — Плюс дежурства, подработки. Правильно?

Она согласно кивнула.

— Ну вот. Деньги есть. Снимаешь квартиру. С мамой будешь видеться по выходным, на нейтральной территории. Поверь, ваши отношения только улучшатся. А Муля…

— Что — Муля?

— А с Мулей пусть мама сама разбирается, раз он ей так нравится.

Марина издала то ли всхлип, то ли смешок и неуверенно проговорила:

— Ты так говоришь, будто это просто.

— Это не просто. Но возможно. И это твое право.

Она помолчала, глядя куда-то перед собой.

— Я думала об этом. Много раз думала… Но все что-то останавливало…

— Что?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Страшно, наверное. Я никогда не жила одна.

— Ну, не боги горшки обжигают, Марин. К тому же ты не «одна» — ты сама по себе. Это разные вещи.

Марина вздохнула глубоко, по-другому. Словно что-то сдвинулось внутри.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда, спасибо. — И неожиданно чмокнула меня в щеку. — Пойду я… наверное…

Она поднялась и сделала несколько шагов к подъезду. Я тоже встал, готовясь уходить.

Но тут дверь подъезда распахнулась.

На крыльцо вывалился Муля — все такой же одутловатый, в мешковатом костюме. С нашей прошлой встречи он не изменился ни капли, разве что мешки под глазами набрякли сильнее, да лысина стала ярче блестеть на солнце.

Он целенаправленно двинулся к Марине, демонстративно глядя сквозь меня, словно я был пустым местом.

— Мариночка! — высоким, почти визгливым голосом обратился он к ней. — Мариночка, я тебя по всему двору ищу! Фаина Григорьевна волнуется, места себе не находит!

— Муля, я… — начала Марина.

— Ты убежала, даже не пообедав! А я, между прочим, специально принес пирог! С капустой! Твой любимый!

— Это не мой любимый, — тихо сказала Марина. — Это мамин любимый.

Муля ее не слышал. Или делал вид, что не слышит.

— И что я вижу? — Он горестно всплеснул пухлыми ручками, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Ты сидишь тут, на холоде, якшаешься неизвестно с кем! Мариночка, это недостойно! Это противоречит человеческой морали! Что люди скажут⁈

— Муля, это мой коллега, — представила меня Марина и покраснела. — Впрочем, я вас уже знакомила. Его зовут Сергей Николаевич. Он…

— Мне неинтересно! — Муля повернулся ко мне спиной, окончательно вычеркнув из реальности. — Мариночка, идем домой. Фаина Григорьевна расстроена. Ты же знаешь, как ей вредно расстраиваться, у нее давление!

Вот же ж, подумал я. Фаина Григорьевна расстроена. Конечно. А что дочь рыдает на холоде в чужом пальто и без шапки — это так, мелочи.

— Мне нужно еще поговорить. — Марина попыталась выпрямиться, но голос ее предательски дрогнул.

— О чем тут разговаривать? — Муля властно подхватил ее под локоть своей пухлой ладошкой. — Идем-идем. Пирог стынет.

Марина беспомощно оглянулась на меня.

— Подожди, — сказал я.

Муля застыл. Не обернулся, но остановился, потому что, видимо, для него игнорировать голоса было сложнее, чем людей.

— Марина хочет еще поговорить, — продолжил я спокойно. — Так что пирог пока подождет. Отпусти ее!

Муля медленно, как башня танка Т-34, развернулся и посмотрел куда-то мне в район уха, все еще избегая прямого взгляда.

— Это семейное дело, — процедил он. — Посторонним тут не место.

— Я не посторонний. Я коллега Марины Владиславовны. И, кажется, она сама решает, с кем ей разговаривать.

Муля нахмурился, а на его одутловатом лице проступили красные пятна. Открыв рот, он так ничего и не сказал. Вместо этого повернулся к Носик:

— Мариночка! Идем! Немедленно!

— Муля, я…

— Фаина Григорьевна ждет! Я же сказал!

Марина стояла между нами, и я видел, как она разрывается. Годы привычки тянули ее к подъезду. К маме. К безопасному, знакомому, пусть и невыносимому.

— Марина, — повторил я. — Ты взрослый человек. И можешь подняться, когда захочешь.

Она посмотрела на меня. Потом на Мулю. Потом снова на меня.

— Муля. — Голос ее почти не дрожал. — Передай маме, что я скоро поднимусь. Мне нужно еще пять минут.

— Пять минут⁈ — взвизгнул Муля. — Да ты… да я… — Он аж задохнулся от возмущения, развернулся и грузно потопал к подъезду. У самой двери обернулся и угрожающе бросил: — Я все расскажу Фаине Григорьевне! Все!

Дверь хлопнула за ним.

Марина выдохнула и устало проговорила:

— Он правда расскажет. И мама… мама устроит мне такое…

— Марина. — Я посмотрел ей в глаза. — Послушай внимательно. У тебя сейчас два варианта. Первый: ты поднимаешься и продолжаешь жить, как жила. С мамой, с Мулей, с ежедневным давлением. Это твое право.

— А второй? — торопливо спросила она.

— Второй вариант: завтра ты смотришь объявления. Снимаешь квартиру. Через риелтора, чтобы все официально. И начинаешь жить своей жизнью.

— А если мама…

— Мама переживет. Поверь, родители удивительно быстро адаптируются, когда понимают, что манипуляции больше не работают.

Марина помолчала еще немного. Потом кивнула — коротко, решительно.

— Хорошо. Я… я подумаю. Серьезно.

— Подумай, — согласился я. — А сейчас — домой, греться. Ты вся продрогла.

— Да. — Она зябко повела плечами. — Спасибо тебе. Правда.

Она повернулась к подъезду, сделала несколько шагов… и вдруг остановилась.

— Сережа?

— Да?

— А ты не мог бы… — Она запнулась, помолчала, потом все же сказала: — Не мог бы ты подняться со мной? Мне… мне страшновато одной.

Я вздохнул. Подумал о том, что дома меня ждет Валера, которого нужно кормить. О том, что завтра куча дел. И что лезть в чужие семейные разборки — последнее дело.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем…

В подъезде отчаянно пахло кислой капустой, а когда мы поднялись, увидели, что на лестничной площадке, у двери квартиры Носик, нас уже ждал отряд быстрого реагирования семьи Носик, во главе которого была Фаина Григорьевна.

Она стояла в дверном проеме, подбоченившись, в байковом халате с крупными бигуди на всей голове. В зубах дымилась тонкая сигарета, а стоптанные войлочные тапочки шаркнули по полу, когда она сделала шаг вперед. За ее спиной маячила одутловатая физиономия Мули, который олицетворял резерв и поддержку.

— Явилась, — низким грудным голосом констатировала Фаина Григорьевна. — И кавалера привела. Мариночка, у тебя совесть есть?

— Мама, ты помнишь, это…

— Я знаю, кто это. — Фаина Григорьевна окинула меня уничижительным взглядом с головы до ног. — Мне память пока еще не отшибло. И Муля уже все рассказал. Коллега, которого выгнали с работы. И который заложил хату. Ну-ну. — Она затянулась папиросой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на ехидную улыбку. Она посторонилась и сказала: — Проходите, раз пришли. Не на лестнице же позориться.

Квартира была небольшой, но обжитой. Старая мебель, кружевные салфетки на телевизоре, густой, едкий запах табака и жареного лука, который пропитал в этой квартире все насквозь. На столе в гостиной громоздилась тарелка с пирогом — видимо, тем самым, Мулиным, с капустой.

— Садись. — Фаина Григорьевна указала мне на стул. — Чай будешь?

Это прозвучало не как приглашение, а как вызов.

— Не откажусь, — сказал я, поняв, что эти двое что-то задумали.

Не иначе будут меня унижать и «курощать». Ну-ну. Это могло быть даже забавно, не спеши я домой, чтобы сходить со Степкой на его первую тренировку.

Пока Фаина Григорьевна гремела на кухне чайником, Муля нарезал круги вокруг стола, бросая на меня косые недобрые взгляды, а Марина сидела в углу дивана, вжавшись в подушку, чтобы казаться незаметнее.

Фаина Григорьевна вернулась с двумя чашками. Поставила передо мной с таким видом, словно делала великое одолжение.

— Так, — заявила она, сев напротив со скрещенными руками на груди. — И что у нас за история? Дочь моя убегает из дому, рыдает во дворе, а потом является с незнакомым мужчиной. Интересненько.

— Мама, Сергей Николаевич просто помог мне, — тихо сказала Марина.

— Помог? — Фаина Григорьевна приподняла бровь. — В чем помог? Рыдать на скамейке?

— Я позвонила ему, потому что…

— Потому что у тебя, Мариночка, вместо мозгов каша. Тридцать лет бабе, а ума не нажила. — Она повернулась ко мне. — Сергей, вот вы вообще кто такой? Ухажер? Любовник? Хахаль-голодранец?

— Мама!

— Не мамкай! Я имею право знать, кого моя дочь тащит в дом!

И тут тренькнула Система тренькнула, причем на этот раз не привычным «Сканирование завершено» диагностического модуля, а чем-то новым.

Интерфейс пульсировал в углу поля зрения, словно пытаясь привлечь внимание к чему-то важному, а когда я навел на него фокус, раскрылось окно:

Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 6%!

Подключен модуль психосоматической диагностики.

Доступны функции: выявление связей между когнитивно-эмоциональным и физиологическим состояниями.

Шесть процентов? Интересно, что будет на семи.

Я не успел ни удивиться, ни порадоваться, да и не мог на виду у всех вчитываться, но заметил, что впервые вижу не просто симптомы или эмоции по отдельности, а целую причинно-следственную цепочку.

Психосоматическая диагностика завершена.

Объект: Носик Фаина Григорьевна, 54 года.

Физиологические маркеры:

— Гипертоническая болезнь II стадии (АД ~155/98).

— Хронический гастрит (эрозивный).

— Бессонница (дефицит сна ~2 часа/сутки, хронический).

Эмоционально-когнитивный профиль:

— Тревога контролирующая (76%).

— Страх одиночества подавленный (84%).

— Обида хроническая (71%).

Причинно-следственные связи:

— Страх потери контроля над дочерью (12 лет) → хронический спазм сосудов → гипертензия.

— Подавленная обида на мужа (развод, 18 лет назад) → невысказанный гнев → хронический гастрит.

— Бессонница как следствие тревожной гиперактивности: «если не контролирую — случится беда».

Прогноз без изменения поведенческих паттернов: инсульт в течение 3–5 лет (вероятность 67%).

Рекомендация:

— Гипотензивная терапия.

— Снижение контролирующего поведения — ключевой фактор.

Мой взгляд на секунду остекленел, пока я переваривал увиденное.

С самого развода, получается, восемнадцать лет, она душила дочь своей любовью, превращая заботу в контроль, а страх одиночества — в ежедневную войну «до последней капли крови». И все это время ее сосуды сжимались от напряжения, желудок разъедала кислота невысказанных слов, а сон ускользал, потому что тревожный мозг не мог позволить себе отключиться. Болезни не существовали отдельно от ее жизни — они и были ее жизнью, записанной в теле.

Фаина Григорьевна перехватила мой взгляд.

— Чего уставился, голодранец?

— Вам бы давление померить, — сказал я. — И к гастроэнтерологу не помешает.

Она фыркнула, но я заметил, как дрогнули пальцы на локтях скрещенных рук. Попал.

— Хам, — процедила она. — Пришел в чужой дом и указывает…

— Мама, ну я же тебе говорила, что Сергей правда врач, — вмешалась Марина. — Хирург от бога. Очень хороший.

— Хорошо хоть не гинеколог, а то бы щас насоветовал! — грубо хохотнула она и покачала головой. — Ладно, формальности гостеприимства соблюдены, так что пей чай и проваливай, хирург. Мариночке надо успокоиться, с Мулей помириться, а ты тут мешаешь.

Я сделал глоток и отставил чашку. Чай был слабый и, возможно, второй заварки. Но думал я не об этом.

Система насчет своих диагнозов не шутит и врать не умеет. Если эта женщина хочет дожить до внуков, ей придется отпустить дочь — буквально разжать хватку. Иначе через пять лет ее ждет инсульт.

Но это пока был не мой разговор.

Я кивнул Марине, поднялся и направился к двери. На пороге обернулся.

— Хорошего дня. И правда — померьте давление.

Фаина Григорьевна ничего не ответила. Только затянулась сигаретой и выпустила дым мне вслед.

А на лестничной площадке я остановился, погруженный в размышления. Но не из-за мамы Носик, а чтобы поразмышлять о новом модуле. Ведь Система только что показала мне кое-что важное: лечить тело без понимания души — это все равно что заклеивать скотчем трещину в стене здания, которое рушится изнутри.

Вернувшись домой, еще с порога я услышал, как Пивасик хриплым скандальным голосом орет, явно на Валеру:

— Суслик! Скуфяра!

Валера же отчаянно пытался поймать попугая, просунув лапку в отверстие ящика.

— Да сдался тебе этот пернатый! — выругался я. — Я тебя что, не кормлю? Он же с глистами!

Прочитав Валере лекцию о вреде необработанной пищи, я вытащил Пивасика, проглистогонил его и обработал от блох, затем пересадил в клетку. Попугай явно не привык к такому, а потому на некоторое время притих. Зато Валера воспрял и начал крошить на меня батон, мол, новый жилец ему не нравится.

Но мне разбираться с симпатиями-антипатиями зоопарка было некогда, потому что время близилось к трем, а я еще не обедал и даже не готовил!

А ведь мне через час вести Степку в секцию самбо, а потом забрать у Чингиса деньги и ехать к Роману Романовичу.

Стоило так подумать, как один из них сам позвонил.

— Сеггей Николаевич, пгостите гади бога! — заблеял в трубку Роман Романыч, стоило мне ответить. — Здесь ваши… дгузья… чего-то тгебуют…

Тут у него кто-то вырвал трубку и заорал:

— Серый, мать твою! Ты где шляешься? Че трубку не берешь? У нас аншлаг! Пацаны с Ижевска даже требуют подогнать к ним твоей спирулины! Уфимские вообще готовы цистернами брать! А этот Гоманыч не телится!

Ну да, это был Чингиз.

— И чего вы от меня хотите? — устало спросил я, понимая, что пообедать нормально, скорее всего, не получится.

— Как чего? — удивился бандит. — Ты че, Серый! Михалыч хочет эту шарашкину контору прикупить, а тебя главным поставить!