Двадцать два несчастья – 4

Глава 16

Полдень выдался промозглым и сырым. Казалось, влага пробиралась под куртку и оседала на коже мелким неприятным налетом.

Я стоял у административного здания на Бутлерова, разглядывая типичный образец позднесоветского функционализма с оттенком усталого достоинства, какое бывает у отставных полковников. Вроде и служил хорошо, но дотянул лишь до полкана.

Штукатурка местами потрескалась, но фасад явно подновляли, и теперь он выглядел как пенсионер в парадном костюме, который надевают раз в год на День Победы. Широкие окна тускло поблескивали, отражая низкое небо, а у входа топтались курильщики в расстегнутых пиджаках, которые выпускали облачка дыма и пара в холодный воздух. Одним словом, Министерство здравоохранения Республики Татарстан.

Отец Сереги приехал на автобусе, не на машине. Я невольно отметил, что он сегодня при полном параде — затянутый в старенькое, но аккуратное пальто. Его седые усы топорщились по-особенному торжественно, а в руках он нес пакет, в котором угадывались очертания стеклянной банки.

— Давно ждешь, сынок? — спросил он, пожимая мне крепко руку.

— Не-а, — соврал я, хотя приехал на полчаса раньше, чтобы не опоздать.

Отец окинул здание взглядом, в котором читалась смесь почтения и застарелой неприязни к бюрократическим структурам.

— Ленька там, на третьем, — сказал он, понизив голос. — Мы с ним еще в мединституте… Ну, ты знаешь. Это у них новое здание, раньше на Островского сидели…

Я кивнул, хотя знал немного. Из обрывочных рассказов выходило, что Леонид Ксенофонтович и отец когда-то вместе учились, потом их пути разошлись: один ушел в чиновники, другой осел бухгалтером в той самой больнице, откуда меня недавно с треском выперли.

— Варенье взял. — Отец приподнял пакет. — Мамино, из крыжовника. Ленька его с детства любит.

Я посмотрел на банку с мутноватой зеленоватой массой и подумал, что в моей прошлой, московской жизни подобные подношения чиновникам выглядели бы как издевательство. Но здесь, похоже, бабушкино варенье было чем-то вроде визитной карточки, знаком принадлежности к определенному кругу, где люди еще помнят друг друга не по должностям, а по тому, кто с кем за одной партой сидел.

Мы вошли в святая святых, оставили данные на проходной, и нам по телефону вызвали провожающего — тощего клерка с выхолощенным и бумажным лицом. И вот так, то ли под конвоем, то ли с эскортом, мы, как важные персоны, поднялись по застеленной кроваво-алым ковром широченной лестнице на третий этаж, где и обитал вышеупомянутый Леонид Ксенофонтович.

— Колька! Заходи, друг! — широко расставив руки, словно мужик, который показывает размер пойманной в том году щуки, Леонид Ксенофонтович бросился обнимать Серегиного отца.

Он был высок, широк, сед и с большим пузом, которое не скрывал даже дорогущий пиджак.

Вдоволь наобнимавшись и похлопав старого друга по плечам, хозяин кабинета изволил обратить внимание и на меня.

— А это Сережка? Ого-го, какой здоровенный стал! Как вымахал-то! Сколько лет прошло! — Он крепко пожал мою руку и закручинился. — А ведь помню тебя еще таким маленьким, в синих шортиках и розовых колготках! Ты еще тогда на барабане стучал и стих рассказывал про дядю Степу. Помнишь?

Я не помнил, но на всякий случай кивнул. Ведь на кону стояла моя будущая карьера, и я готов был, если потребуется, и стих про дядю Степу повторить, и даже сыграть на барабане.

К счастью, у Леонида Ксенофонтовича было много работы, о чем ему недвусмысленно сообщила пухленькая секретарша — хмурая крашеная блондинка лет тридцати пяти, которая неодобрительно принесла нам чай, пару лепестков лимона на блюдечке, шоколадные конфеты и начавшее каменеть печенье в вазочке. Видимо, из запасов для обычных визитеров со дна табели о рангах.

— Помню! — свирепо огрызнулся Леонид Ксенофонтович и, когда она ушла и закрыла дверь, пожаловался: — Нигде спокойствия нет! А как же я, Колька, хочу вырваться к тебе на дачу, на рыбалку, ты даже не представляешь!

— А мы недавно с Веней там были… — начал рассказывать Серегин отец, но вспомнил, видать, чем все закончилось, и оборвал себя на полуслове. Он все еще переживал и чувствовал себя виноватым за криз дяди Вени.

Леонид Ксенофонтович не обратил на такие мелочи абсолютно никакого внимания, потому что зажегся мечтой и минут десять рассуждал, как бы они славно ловили щуку, если бы он приехал к Серегиным родителям на дачу.

По этому поводу они выпили по пятьдесят граммов коньяка, а потом еще по пятьдесят, когда начали вспоминать студенческие денечки.

— И главное, Швабра наша заходит такая в анатомичку, а Федька ей и говорит… — захлебываясь от смеха, вспоминал Леонид Ксенофонтович.

Я молчал, а Николай Семенович временами поддакивал. Больше от нас ничего и не требовалось.

Наконец, они бахнули еще дважды по пятьдесят, прелюдия была на этом вроде как закончена, и Леонид Ксенофонтович изволил перейти к основному вопросу.

Николай Семенович слегка покраснел, глаза заблестели — двести граммов коньяка на голодный желудок давали о себе знать. Я мысленно прикинул, сколько ему еще можно, и решил, что пора сворачивать застолье. А еще понял, почему он приехал сюда на автобусе. Обратно я его посажу на такси, чтобы без приключений.

— В Марий Эл, говоришь, — глядя на меня и задумчиво пошевелив нахмуренными седыми бровями, проговорил Леонид Ксенофонтович. — А ты точно именно туда хочешь, Сережа? Сразу предупреждаю — места глухие и заработки очень низкие. Я могу, если что, даже в Набережные Челны тебя закинуть. Хочешь?

— Туда, в Марий Эл, — настойчиво сказал я. — На все готов ради науки.

— Во, Колька! — засиял Леонид Ксенофонтович. — Как красиво сын твой сказал! Прямо за душу взяло. Какого орла вырастил! Давай еще по пятьдесят?

Они дали еще по пятьдесят, и я уже забеспокоился, что сейчас пойдут песни и до сути вопроса дело вообще не дойдет. Но нет, Леонид Ксенофонтович был тертый калач, и с пути истинного его бы даже цунами не сбило.

— Ну ладно, Епиходов-младший, Марий Эл так Марий Эл, — вздохнул он и задумался. — Есть одно неплохое местечко. В Морках. Это райцентр. От Казани по прямой семьдесят два кэмэ, по дороге — сто двадцать. Поедешь?

— Поеду, — сказал я, хоть и не понял, в чем тут подвох.

Но спрашивать не стал. На месте разберусь.

На том и порешили. Леонид Ксенофонтович позвонил куда надо и кому надо, и уже через несколько минут мы с чуть покачивающимся и раскрасневшимся Серегиным отцом покинули здание Минздрава РТ.

— Сынок, сейчас куда? — спросил Николай Семенович чуть заплетающимся языком, но абсолютно счастливый.

— Ты как? — спросил я.

— Огурец! — заявил тот и браво выпятил грудь.

— Тогда пошли на соседнюю улицу, — сказал я. — В торговый центр.

— Зачем?

— Матери хочу подарок сделать, — ответил я.

— Но у нее день рождения весной, — задумался Серегин отец. — И до Нового года далеко еще.

— А я хочу просто так, без повода, бать, — отмахнулся я и потащил деморализованного Николая Семеновича в торговый центр.

Он бы и рад был сопротивляться, но в таком состоянии мой призыв воспринял как приключение. К тому же возможность провести время с сыном для него дорогого стоила.

Еще раньше я обратил внимание, что у мамы Сереги старые, советской штамповки золотые сережки. Кольца и браслеты покупать женщине в возрасте — это разве что на какие-то выходы, у многих уже суставы на пальцах не позволяют долго носить украшения. А вот сережки — они и в Африке сережки. И плюньте в глаза тому, кто скажет, что для пенсионерки это тьфу и ерунда. Двадцать лет девушке или семьдесят, а внутри она все та же девочка, которая хочет быть красивой.

Мы долго бродили по ювелирным бутикам, пока я не выбрал для Веры Андреевны золотые серьги-подвески с изумрудами. Под цвет глаз. Не слишком тяжелые, но изысканные. У Беллы точно такие же были. Я лично дарил.

— Они же дорогие, — пробормотал Николай Семенович при виде цены.

— Это же для мамы, бать, — сказал я. — Ну ты чего?

— А деньги откуда?

— Ну ты даешь! Я же не прохлаждаюсь, бать! — Тут мне пришлось немного приврать. — Массажи делаю, там, знаешь, какие деньги платят? О-го-го! Плюс БАДами хорошо расторговался, оптом продал годовую норму, мне премию выписали!

— Да? — Его глаза засияли, старик улыбнулся так широко, что мне слегка стыдно стало за эту полуложь-недоправду. — Молодец, сынок! Молодец!

А потом, не сдержав эмоций, замолчал и отвернулся к витрине, делая вид, что разглядывает цепочки.

Самому Николаю Семеновичу я купил новые очки в хорошей оправе — у него были дешевые, стекла постоянно вылетали.

— Сынок, ну что ты… — Он попытался отмахнуться, но голос дрогнул, и он не договорил.

А потом я потащил его покупать ноутбуки — себе и ему. Еще на даче он обмолвился, что мечтает смотреть старые фильмы, новые сериалы и, вообще, читать, что в современной науке происходит. А я сделал зарубку. И вот вспомнил.

Когда совершенно новенький ноутбук известного яблочного (я еще в той жизни стал поклонником надежности и простоты использования этой техники) бренда перекочевал в его руки, Николай Семенович долго молчал. Пальцы у него подрагивали, и он никак не мог ровно ухватить коробку.

— Ох, сыночка, — сказал он наконец и вытер глаза тыльной стороной ладони. — И кто бы мог подумать… Я же… Я же человек маленький… А тут…

Он не договорил. Да и не надо было. Под семьдесят мужику, бывший бухгалтер, всю жизнь считал чужие копейки. И вот стоит посреди торгового центра с, по сути, рядовым ноутбуком в руках и не знает, куда деть глаза. Считает, что не заслужил. Что слишком дорого. Что… Да неважно. Важно, что я собирался эту его заниженную самооценку «маленького человека» менять в лучшую сторону. Потому что человек он был хороший, как и мать Сереги, порядочный и честный, а потому я сделаю все, чтобы их золотая жизненная пора прошла в тех условиях, которые они заслужили.

— Ну, ты же мне в детстве все покупал, — усмехнулся я. — Теперь моя очередь. С настройками разберешься?

— Обижаешь! — воскликнул он и гордо заявил: — Я, может, и пенсионер, но в технике любому молодому фору дам!

В этом я не сомневался. Особенно учитывая, что яблочные ноутбуки изначально спроектированы для использования той категорией граждан, о которых незабвенный Михаил Задорнов говорил так: «Ну тупы-ы-ы-ые!»

После этого наполовину спонтанного шопинга я вызвал такси бизнес-класса.

— Что маме сказать? — спросил отец Сереги, не спеша садиться в подъехавшую BMW.

— Маме передашь, что перед отъездом хорошо бы вместе посидеть. Можно еще тетю Розу и дядю Веню пригласить.

— Так, может, ты сам? — робко спросил он. — Поехали? Подарки вручишь, новостями поделишься.

— Не успеваю, бать. Скоро в Морки ехать, а у меня еще конь не валялся.

Николай Семенович помолчал, потом вдруг обнял меня — крепко, неуклюже, прижав к груди вместе с пакетами.

— Спасибо тебе, сынок, — сказал он тихо, в самое ухо. — За все.

Я похлопал его по спине, ничего не ответив. Горло перехватило даже у меня. Может, оттого что я ставил себя на его место.

За рулем роскошной, пятой модели BMW, к моему удивлению, сидел сухонький дедок в кепке, с седыми усами и в очках с толстыми линзами.

— На Павлова? — уточнил он, оглядев Николая Семеновича, который суетливо и аккуратно, боясь повредить сиденье, усаживался вперед. Видимо, старая закалка, совсем не начальственная.

— Туда, — кивнул отец.

— О, «Макбук Эйр»! — заметил водитель коробку с ноутбуком. — Хорошая машинка.

— Да, сын подарил, — с гордостью сказал Николай Семенович.

— Молодец какой, — одобрил дедок. — А мой оболтус только и знает, что деньги клянчить.

— Ну, мой тоже раньше… — начал было отец и осекся. — Но исправился.

— Так они все исправляются, — философски заметил водитель, — когда уже поздно.

— Не, мой вовремя, — возразил Николай Семенович.

Они еще о чем-то заспорили, но сзади посигналили. Отец, прежде чем захлопнуть дверь, помахал мне неловко — одной рукой, потому что второй бережно прижимал к груди коробку с ноутбуком, и такси тронулось.

Я стоял на тротуаре и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом, а потом вернулся в торговый центр выбирать подарок Танюхе и Степану. Тут нужно было хорошо подумать.

Вопрос оказался сложнее, чем с родителями. Там все понятно: мама — сережки, отец — очки и ноутбук. А тут… Во-первых, Танюха — гордая. Слишком дорогой подарок не примет, еще и обидится. Решит, что я ее жалею или, того хуже, подкатываю. А ничего романтического мне сейчас не нужно — у меня и без того голова кругом от всех этих женщин, которые зачем-то решили укоротить мою и без того короткую жизнь и теперь водят вокруг меня интриги и хороводы.

Но очень хотелось подарить им что-то хорошее. Танюха мне квартиру отдраила, когда там опарыши в посуде завелись, подарила пусть и б/у, но так-то дорогущие куртку и костюм. Когда на меня гопники напали — она первая участкового вызвала, хотя за конфликтом наблюдало полподъезда. Да и Степка ко мне относится как к дяде, которого у него никогда не было.

Значит, главный подарок надо дарить не ей, а сыну. Это она примет. Материнское сердце — оно такое: на себя ей плевать, а вот если для ребенка…

Поломал голову, что взять: рюкзак, конструктор, книги или, может, детские «умные» часы? А потом плюнул и решил взять все сразу.

С рюкзаком я завис минут на десять. Консультант, девица с фиолетовыми волосами, смотрела на меня как на сумасшедшего, пока я щупал лямки и проверял жесткость спинки. У Степки наверняка какой-нибудь китайский хлам, который развалится к весне и перекосит позвоночник. А нормальный ортопедический — это ровная спина лет до четырнадцати, пока он из него не вырастет.

Возле стеллажа с «Лего» я поймал себя на том, что разглядываю коробки с подозрительным интересом. Космическая станция, средневековый замок, пожарная часть… В моем детстве такого не было, и, честно говоря, руки чесались собрать самому. Но замок — коробка размером с чемодан, да и деталей там штук восемьсот, для семилетки многовато. Взял базовый набор с машинками и человечками — в самый раз для первоклассника.

С книгами вышла заминка: половина полки была завалена комиксами и пересказами мультфильмов, а нормальную детскую литературу пришлось искать в углу. «Денискины рассказы» Драгунского нашел сразу, энциклопедию про динозавров — тоже, а вот за Носовым пришлось побегать. Зато издание попалось хорошее, все три части про Незнайку в одном томе, с яркими картинками. В семь лет такие книжки запоем глотаются.

Умные часы с GPS взял, если честно, больше для Танюхи. Степке семь лет, он будет радоваться экрану и кнопочкам, а она наконец перестанет нервничать, когда он задерживается с прогулки.

А потом, увидев на витрине симпатичный планшет, решил — гулять так гулять! И купил им еще и его. Недорогой Xiaomi за тринадцать тысяч. Танюхе пригодится — рецепты смотреть, сериалы, — а Степке для учебы, ну и в игры развивающие всякие играть. И выглядит не как подарок женщине, а как полезная вещь для семьи. То, что нужно.

Было уже ближе к трем, когда я наконец вышел из торгового центра с туго набитым синим с серыми вставками рюкзаком. Тяжелый получился, килограмма три. Весомый подарок, скажем так.

Вызвав такси, поехал домой, а в дороге читал отзывы о секциях бразильского джиу-джитсу, бокса, ММА и самбо в нашем районе. Присмотрел еще парочку, созвонился с ними и выяснил, что да как.

Дома переоделся в обычное, оставил коробку со своим новым ноутбуком, посмотрел на хитро наблюдавшего за мной со шкафа Валеру, погрозил ему пальцем и пошел к Танюхе.

Дверь открыл Степка.

— О, дядь Сереж! — обрадовался он. — А мы с мамой пельмени лепим! Будешь?

— Буду, — кивнул я и протянул ему рюкзак. — Держи. Это тебе.

— Мне⁈ — Глаза у него стали круглые. — Рюкзак⁈

Из кухни выглянула Танюха, вытирая руки о фартук.

— Что тут за шум?

— Мам, смотри! Дядя Сережа мне рюкзак подарил!

Танюха посмотрела на рюкзак, потом на меня.

— Епиходов, ты сдурел? — ахнула она без особой злости.

— Это на Новый год, — сказал я. — Заранее. Чтоб не забыть.

— Ага, за полтора месяца, — хмыкнула она, но рюкзак забрала. — Ладно, спасибо. Подарю ему от тебя на Новый год, а щас нечего баловать. Понял, Степан?

— Ну ма-а-ам! — заныл тот.

— Никаких «мам». Иди руки мой, пельмени сами себя не слепят.

Степка, бросив на рюкзак тоскливый взгляд, поплелся в ванную.

Танюха взвесила рюкзак в руке и удивленно подняла брови.

— Тяжелый какой. И полный… — Она пощупала бок рюкзака. — Вот же они туда бумаги напихали. Картон им девать некуда, что ли?

Я промолчал, стараясь сохранить невозмутимое лицо.

Она убрала рюкзак в шкаф в прихожей, задвинула дверцу и тут же забыла о нем.

Интересно, что она скажет, когда все-таки откроет? Вот будет номер под Новый год. Представляю ее лицо, когда вместо картона оттуда посыплются «Лего», часы, книжки и планшет.

— Давай, заходи, — кивнула Танюха. — Пельмени будут через двадцать минут.

— С удовольствием, — сказал я, ощутив, как урчит желудок. — А потом сходим в секцию. В шестнадцать ноль-ноль в одной занятия, в семнадцать — в другой. Куда успеем, туда и пойдем.

Танюха благодарно кивнула, а я разулся и прошел на кухню.

Там я первым делом помыл руки, а потом осмотрел фронт работ.

На столе лежали ровные ряды пельменей, присыпанных мукой. Степка уже сидел за столом и старательно защипывал края теста, высунув от усердия кончик языка.

— Садись, — кивнула Танюха. — Помогать будешь или так посидишь?

— Буду, — сказал я и закатал рукава.