Дуэльный сезон

Глава восьмая, в которой приходится веселиться

— Ну, что? — спросила ее Соня, которая от нетерпения даже приплясывать стала. — Пари держу, он признается тебе в любви.

— Ну нет, — проговорила Даша, чувствуя, как румянец разливается по ее лицу. — И перестань говорить глупости. Он и знает-то меня всего пару дней, мы почти не разговаривали.

Сперва она хотела разорвать письмо на куски. Затем — написать ему холодную записку, в которой уведомила бы, что ни в каких любезностях не нуждается.

Тоже мне, что выдумал. Узнать ее получше… узнать, что у нее на сердце…

Да за кого он ее принимает?! За куртизанку? Или за провинциальную простушку, которую можно покорить каким-то там катанием на тройках? И что вообще все это значит?

— Ой, можно подумать, для этого нужно много разговаривать! — Соня хихикнула. — Я всегда, едва вижу человека, уже чувствую, могла бы я его полюбить или нет. А уж в твоем случае… он видел тебя в этой обтягивающей офицерской форме и наверняка был без ума. А тут еще дуэль… все эти ужасы…

— Перестань! — Даша махнула рукой. — Даже будь все так, как ты говоришь, я не имею ни малейшего желания с этим человеком… иметь дело… нет, никогда…

— Да, я понимаю, — сказала Соня. — Это все из-за… того случая?

Даша почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и отвернулась, всхлипнув.

— Прости, — сказала Соня, положив руки ей на плечи. — Я не хотела напоминать. Но, мне кажется, лучше было бы тебе съездить.

— Да почему?

— Ну, во-первых, это правда весело. Мы бы с матушкой тоже поехали, но наши сани в починке. И потом, ты не представляешь, какой эффект ты произведешь…

— Это какой же?

— Ну сама подумай. Тебя почти никто тут не знает, и вдруг ты появляешься на катании с самим Стужевым! Да половина города лопнет от зависти! Женская половина, разумеется. А мужская… в глазах мужской половины ты тут же очень сильно вырастешь в цене. К тебе и нынче полковник сватается, а то, глядишь, дойдет и до генералов или до каких-нибудь красавцев из гвардии.

Даша задумалась. Производить такой эффект она совершенно не планировала. Но вдруг она остро почувствовала, до какой степени ей хочется его произвести!

Дома, изредка открывая роман после целого дня, проведенного в тренировках с отцом, она любила представить себя светской красавицей, на которую мужчины смотрят с интересом и которая всегда слышит восторженный — или завистливый — шепот за спиной. Она знала, что никогда такой не будет. Нет у нее для этого ни красоты, ни светских способностей. Но теперь…

Ей выдалась возможность почувствовать… хотя бы на секунду…

Даша повертела в руках письмо, не зная, что предпринять.

С другой стороны, нужно помнить о своей клятве. Она должна отомстить, а для этого желательно подобраться к Стужеву как можно ближе.

Он хочет узнать ее получше? Так тому и быть! Но и она, в свою очередь, узнает получше, куда ей следует вонзить кинжал!

Кажется, больше рассуждать не о чем.

— Ну так что, ты поедешь? — спросила Соня.

— Не знаю. — Даша покачала головой. — Я подумаю, как будет лучше.

— Да нечего тут и думать! Пойдем, я тебе дам что-нибудь почитать перед сном. Тебе понравилась поэма про Маурицио? У меня есть еще одна книжка в том же духе. Прочтешь и сразу почувствуешь, насколько это волнующе, когда все на тебя смотрят, все обсуждают… как бы я хотела оказаться на твоем месте!

— Ты не хотела бы оказаться на моем месте, — проговорила Даша с улыбкой, принимая книжку. — Поверь, не хотела бы.

В назначенный час Даша сидела в гостиной в ожидании. Она надела парадный мундир, к которому успела пришить знаки различия, так как считалась уже полноправным офицером.

Марья Сергеевна, увидев ее, только покачала головой, но ничего не сказала. Кажется, она смирилась с тем, что племянница ведет в Маринбурге какую-то диковинную, ни на что не похожую жизнь. И что жизнь эта санкционирована ее отцом, так что на нее и управы нет.

Кроме того, оказалось, что жизнь эта хоть и скандальная, но не сказать чтоб постыдная. Многие люди, по чьим гостиным ездила Марья Сергеевна, искренне интересовались Дашей и высказывали мнение, что из нее выйдет толк. А раз так, то пусть делает как хочет. Марья Сергеевна умывает руки.

Едва в гостиной пробили охрипшие напольные часы, как вошел лакей и возвестил, что барышню уже ожидают внизу сани.

Марья Сергеевна смерила племянницу тяжелым взглядом: дескать, ты должна сама знать, как соблюсти свою репутацию.

Даша в ответ коротко кивнула и вышла.

Возле крыльца и впрямь стояли черные сани с меховой отделкой, в которые была запряжена тройка лошадей, также совершенно черных: масть в масть и одного роста. Из ноздрей у них вырывались облачка пара, отчего они походили на трехголового огнедышащего змея.

Сев в сани, Даша немного смутилась оттого, как близко находилась к Стужеву, а потому постаралась отодвинуться, но сделать это так, чтобы не нависать над снегом и не вывалиться наружу.

Стужев словно не замечал ее маневра. На губах его играла обычная тонкая улыбка, он был бледен, что особенно эффектно смотрелось на контрасте с черной формой. От него пахло сладковатым древесным ароматом.

— Вам нравится эпатировать окружающих, верно? — спросил Стужев вместо приветствия.

— Эпатировать? — переспросила удивленная Даша.

— Ну да. Вот вы явились на катание в мундире.

— Так и вы — в мундире, — произнесла Даша обиженно.

Стужев в ответ рассмеялся.

— Вы прекрасны, — сказал он. — Я знаю одного человека, с которым вас надо познакомить. Уверен, вы подружитесь.

— Еще один поэт?

— Нет, это человек совсем иного рода. Я бы сказал, совершенно не поэтический.

Между тем молчаливый возничий тронул, и сани помчались вперед так быстро, что у Даши захватило дух.

Не прошло и десяти минут, как они вырвались на обширный загородный пустырь, где и происходило катание, и Даша отметила, что слова Стужева о его лошадях не были пустым бахвальством. Их сани действительно неслись быстрее прочих, а ведь рядом порой мелькали то генеральские эполеты, то сверкающие на зимнем солнце собольи шубы.

Они съехали с мощеной дороги, и время от времени сани немного подлетали на кочках, отчего Даше приходилось прижиматься к своему визави.

Неожиданно для самой себя ей пришло на ум, что она испытывает удовольствие и легкость от того, что происходит. Казалось, на секунду она даже забыла и о своей миссии, и об оставшемся дома почти поседевшем отце, и о Боре. Остался только бьющий в лицо снег, гиканье возницы, заалевшие щеки и ощущение свободы, словно за спиной развернулись крылья.

Она тут же устыдилась этого чувства. Забываться не следовало. Но так хотелось!

— Вам нравится? — спросил Стужев.

— Да… — ответила Даша и тут же смутилась. — В этом есть что-то.

— Я очень люблю снег, — проговорил он. — Наверное, фамилия обязывает. В такую погоду все острее ощущается. Жар очага, обжигающий вкус водки, тепло чужой руки.

— Ваш друг, должно быть, заразил вас поэтическим взглядом на мир, — ответила Даша. — А по-моему, снег просто мешает смотреть вокруг и видеть все так, как оно есть. Это опасно и для артиллериста, и для… кого угодно.

— Артиллериста? — Стужев снова рассмеялся. — Нет, вас определенно надо познакомить… впрочем, ладно, это дело будущего. Но мне интересно: для чего вы приехали в Маринбург?

— Чтобы служить, — ответила Даша. Ей не понравился вопрос, хотя она и ожидала чего-то подобного, готовясь к этой встрече.

— Но ведь служат для чего-то. Одни — ради денег, другие — ради славы, третьи — ради возможности безнаказанно убивать людей, четвертые…

— Я из первых, — ответила Даша поспешно. — Мне нужно поддерживать семью. Она… очень небогата теперь.

— Это Ухтомские-то? — переспросил Стужев. — Но я слыхал, что у вашего рода отличное, доходное поместье. Больше тысячи душ, конный завод… впрочем, быть может, это только слухи? Всякое бывает.

— Должно быть, вас это очень печалит, — усмехнулась Даша. — Вы-то думали, что я богатая невеста, а я — бесприданница.

— А отчего вы думаете, что так уж интересны мне в качестве невесты? — спросил мужчина, чуть приподняв бровь. — И уж тем более, что я интересуюсь вашим приданым. Я, слава Заступникам, не нищий.

— Говорят, вы неравнодушны к чужой собственности. Полагаю, такой, как вы, и жениться способен только на деньгах.

— Ну разве что на очень больших, — ответил Стужев, рассмеявшись. — Я не могу продать свою свободу задешево.

Даша взглянула на него. Шутит он или в самом деле такой самовлюбленный павлин?

— А теперь ответьте, пожалуйста, серьезно на мой вопрос, — проговорил он вдруг, поймав ее взгляд.

Даша почувствовала, как ее сердце пропустило удар. Что он сейчас спросит? С этим человеком всегда нужно быть настороже.

— Скажите, это ведь вы сделали тогда, во время дуэли? Вы заставили Вельского ошибиться с заклятьем?

— Почему вы так решили? — Даша постаралась, чтобы ее удивление прозвучало как можно более убедительно.

— Ну перестаньте, — ответил Стужев, взглянув на нее с ироничной улыбкой. — Такие вещи не происходят сами по себе.

— А я слышала, что такое бывает.

— Такое бывает, когда за дело берется визионер, — твердо произнес Стужев. — Я знаю, что не являюсь таковым, и могу быть более или менее уверен, что таковым не является мой друг Быстрицкий. Уж я бы за столько лет заметил за ним такие способности. Версию о том, что Вельский сам себя выдал, я отвергаю как совершенно безумную. Следовательно, остается всего один вариант. Визионер — это вы.

Даша почувствовала, как заалели щеки. Она ожидала от этой поездки чего угодно: начиная от насмешек и заканчивая попыткой лишить ее чести, но чего она не ждала, так это допроса.

Отвечать честно было ни в коем случае нельзя. Это значит — сорвать всю операцию. Из военных наставлений, которых Даша прочла немало, она знала, как много значит фактор внезапности. Впрочем, ужас был в том, что фактор этот она уже утратила. Раз уж он заподозрил в ней чародейку, значит, применение чародейства ни в каком случае не будет для него неожиданностью.

И все же говорить прямо такое нельзя…

— Даже если бы я и была этим… как вы сказали… «визионером», неужто вы думаете, что я вам об этом сказала бы?

Даше понравилось, как она это произнесла. Уверенно и дерзко. Она сама не ожидала от себя такого. Что-то с ней произошло… но когда? На дуэли? На балу? Или еще раньше, при въезде в Маринбург?

— Что же тут скрывать? — спросил Стужев с усмешкой. — Кажется, за это давно уже не сжигают на кострах.

— Но и орденов тоже не выдают. Разве не считают каждую чародейку опасной? Впрочем, я вовсе не чародейка.

— То есть вы не опасны?

— Этого я не говорила. На ваших глазах я застрелила человека. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы оценить степень моей опасности.

— О да. Насколько мне известно, Маринбург просто взорвался потоком слухов. Половина здешних холостяков уже норовят вас просватать, а другая, напротив, трепещет в ужасе и полагает, что хуже невесты быть не может.

— А вы из какой половины?

— Ха! Я вообще не оцениваю женщин по критерию, подходит она для женитьбы или нет.

— Отчего же?

— Тогда бы пришлось признать, что не подходит ни одна.

— Очень смелое заявление. Даже неприличное, пожалуй.

— Это Маринбург. Здесь вы услышите много смелого и много неприличного.

— Для чего же вы позвали меня сюда?

— Для того чтобы сделать вам предложение.

Вот уж тут Даша почувствовала, что ее запасы хладнокровия истощились окончательно. Она повернулась к Стужеву и вытаращила на него глаза. Как назло, в этот момент сани подбросило на очередном ухабе, и ей поневоле пришлось ухватиться за его руку.

— Прошу прощения, — проговорил Стужев. — Предложение несколько иного рода, чем то, о котором вы подумали.

— И какое же? — спросила Даша, чувствуя, что сердце и не думает успокаиваться.

— Еще одно приключение, если вы не против. Если сегодняшнее было как раз в духе тех, куда уместно пригласить барышню, то это будет скорее из тех, куда приглашают знакомого офицера.

— Надеюсь, вы не собираетесь пригласить меня в публичный дом?

— О господи, я и не ожидал, что вы знаете подобные слова.

— Отчего же? Коли я больше офицер, чем барышня.

— Так или иначе, вы не угадали. Я бы просил вас отправиться со мной завтра в дом к майору Минцу. И, разумеется, могу гарантировать, что в моей компании вы будете там в безопасности. Ну, если будете вести себя осмотрительно и не устраивать скандалов.

— Кажется, я не похожа на человека, который скандалит. Впрочем, ваше описание этого дома меня настораживает. Такое ощущение, что дом этот нехороший.

— В высшей степени, — ответил Стужев. — Впрочем, подчеркну еще раз: со мной вы в полной безопасности, если только сами не навлечете на себя неприятности.

— Что же происходит в этом доме?

— Там играют. По крупной. И нередко проигрывают целые состояния.

Даша поморщилась. На душе вдруг стало противно: она вспомнила историю Бори, закончившуюся так некрасиво. Неужто Стужев настолько глуп, что и ее намерен заманить в ту же самую ловушку? Впрочем, он ведь не знает, кто она такая.

На нее вдруг накатило острое разочарование. Отправляясь на эту прогулку, она думала, что Стужева заинтересовала она сама. Если не красота ее (которую Даша оценивала посредственно) и не душевные качества, до которых этому павлину нет дела, то хотя бы ее загадочность и дерзость.

А он, выходит, просто хочет втравить ее в какую-то аферу? Раздеть ее даже не в вульгарно-будуарном смысле, а в еще более мерзком.

— Я не имею лишних денег на игру, — сказала она. — Впрочем, кажется, будь у меня хоть миллион, я бы все равно не имела на игру ни рубля. Это недостойное занятие.

— Вы так думаете?

— Разумеется. Игрок постоянно ищет благосклонности фортуны. Все время норовит испытать ее. Словно настойчивый ухажер. И немудрено, что кончается это одинаково: фортуна его бросает самым жестоким образом.

— Это надо пересказать Быстрицкому, — ответил Стужев. — Он из этой мысли сделает прекрасное стихотворение. А то и целую повесть. Знаете, про какого-нибудь страстного игрока, который все поставил на карту, а потом вдруг — глядь! — а карта-то у него в руке не та.

Даша отчего-то вздрогнула, вспомнив карту в руке Фабини.

— Впрочем, я принимаю ваше предложение, — сказала она. Ей вдруг стало интересно: что же Стужев выдумает, чтобы заставить ее играть. А он непременно попытается это сделать. И уж тогда она отыграется!