Дуэльный сезон

Глава двадцатая, в которой ночной разговор меняет столь многое

Из театра Даша вышла, не дожидаясь окончания антракта. В дверях ее догнал Быстрицкий, набрасывая на плечи пальто.

— Что вы наделали! — выкрикнул он. — Боже мой, зачем это было вам нужно?!

— Не все ли равно, — ответила Даша, пожав плечами. — Какая теперь разница?

— Теперь уже, конечно, никакой, — ответил поэт, вздохнув. — Я бы хотел только вас примирить…

— Если вы не уполномочены как его секундант, то я не имею права даже разговаривать с вами об этом, — проговорила она, пожав плечами.

— Уже уполномочен, — мрачно ответил Быстрицкий. — Будь оно все неладно. Я был его секундантом уже в девяти поединках, и ни один не казался мне таким отвратительным и ненужным, как этот.

Они вышли наружу. Там была ясная и холодная зимняя ночь, в небе сияли звезды, и свет газовых фонарей мерцал в такт с ними.

— Очень жаль, — ответила Даша. — Мне хотелось, чтобы вы были моим секундантом. Теперь я не знаю… вероятно, обращусь к Лоренц. Любопытная, должно быть, выйдет дуэль. Может быть, первая в истории, в которой с одной из сторон будут только женщины?

— Я рад, что вы не теряете присутствия духа. — Быстрицкий неодобрительно покачал головой. — Но мне бы хотелось, чтобы вы отказались от дуэли. Я вас очень прошу. Я уже пуд свечей поставил, чтобы нынешний Дуэльный сезон прошел благополучно. Я не ждал такого.

— Вы не ждали? — спросила Даша, повернувшись к нему. — А мне казалось, вашей поэме нужен яркий финал. Ну так вот же он.

— Ах, перестаньте. — Быстрицкий поморщился. — Я гораздо больше гражданин, чем поэт, что бы про меня ни говорили. И я не хотел бы, чтобы все это так закончилось. Если вы убьете его… или если он убьет вас… это будет катастрофа.

— Никакой катастрофы не будет, — ответила Даша, передернув плечами. — Вы, как свойственно поэтам, излишне драматизируете. Он — не Вегеций, а я — тем более. От гибели одного из нас царство не разрушится.

— Вы очень ошибаетесь, — вздохнул Быстрицкий. — Но боюсь, я не смогу вас переубедить. Все, что я мог бы вам сказать… боюсь, вы воспримите это как какую-то нелепую интригу. Нет, мне вас не переубедить, но…

— Тогда и не пытайтесь! — отрезала Даша. — Раз уж вы сами знаете, что переубедить меня нельзя. Да и кем бы я была, если бы согласилась забыть такое оскорбление?! Скажите, кем?!

Поэт собрался, видимо, ответить нечто вроде «великодушным человеком», но, взглянув на ту ярость, что полыхала в эту минуту в глазах Даши, передумал.

— Молчите, — процедила Даша сквозь зубы. — Потому что сами все отлично понимаете. «Мужчины, которым совестно таскаться по судам». А у женщины, стало быть, не должно быть чести, и с нею можно поступать так, как вам заблагорассудится?!

— Я совсем не это хотел сказать. — Быстрицкий покачал головой. — Только то, что, если бы вы были посвящены в некоторые обстоятельства, вы бы сами посмотрели на все это иначе… впрочем, ладно, осуждать вас я не намерен, отговаривать долее — тоже. По кодексу вы должны прислать ко мне своего секунданта…

— Сразу же, как только его найду, — огрызнулась Даша. — Если память мне не изменяет, у меня есть на это двадцать четыре часа.

— Сделайте одолжение. — Поэт кивнул. — И да поможет нам всем Всевышний и все Заступники его. Клянусь, если вся эта история закончится хорошо, я поставлю в церкви огромную свечу. Для меня специально вылепят.

— Вы полагаете, она может закончиться как-то хорошо? — спросила Даша. Ей вдруг стало невероятно тяжело, словно она разом постарела лет на тридцать.

— Зная вас и его, я предполагаю, что нет, — вздохнул Быстрицкий. — Но бывают же на свете чудеса. Даже в театре люди смотрят не только трагедии, но и комедии, потому что им нужен хороший финал.

Он развел руками. На лице его изобразилось отчаяние.

— Я, кстати, ни одной комедии ни разу не написал. А теперь вот напишу, если увижу, что даже такие истории могут хорошо заканчиваться.

— Не гарантирую, что не разочарую вас, — ответила Даша и пошла вниз по лестнице.

Она быстро нашла извозчика и спустя недолгое время уже входила в темные сени дома Марьи Сергеевны. Даша очень надеялась, что ей удастся проскочить, никого не встретив и никому ничего не объясняя. Особенно Соне, которая, конечно же, начнет расспрашивать, как все прошло в театре.

Отлично прошло. Лучше некуда.

Нет уж, она никого не хочет сейчас ни видеть, ни слышать. Напишет сейчас записку к Лоренц, отправит ее с лакеем и ляжет спать, а утром поедет к ней сама. А если та не согласится… Может ведь и не согласиться, зная ее отношение к Стужеву… Тогда она пойдет в офицерское собрание, обратится там к первому встречному, а если и он откажется, то — ко второму. Бригадного командира своего попросит, в конце концов. Это не принято — вмешивать начальника, но выхода нет.

С этой мыслью Даша поднялась на второй этаж и с неприятным чувством обнаружила, что из-под дверей ее комнаты пробивается полоска дрожащего света. Там кто-то был.

Наверняка это Соня. Вечно ей до всего есть дело, везде сует свой нос. Даша поморщилась при мысли о том, как сейчас будет ее выпроваживать, ничего не объясняя. Кузина, конечно, совершенно не виновата в том, что случилось, но на разговоры нет сил. Пусть потерпит до развязки, потом все узнает.

Даша заготовила в уме фразу, при помощи которой от назойливого присутствия кузины можно было избавиться, не нарушая всех приличий. А затем отворила дверь, вошла в комнату, да так и застыла на пороге.

В кресле возле кровати сидел отец.

Он был одет в старый серый дорожный сюртук. В руках у него была книга про Маурицио, взятая с Дашиной полки, которую он листал при свете свечи с видимым интересом.

Едва Даша вошла, он посмотрел на нее со спокойным выражением лица, так, словно они расстались только вчера. В первое мгновение Даша хотела броситься к нему, рассказать, как важно для нее его присутствие именно сейчас.

Но что-то ее остановило. Может быть, что-то во взгляде отца. Может быть, что-то произошедшее в ее собственном сердце.

— Мне кажется, я приехал чрезвычайно вовремя, — сказал отец, захлопывая книгу. — Садись, дочка, что же ты стоишь? Давай поговорим. Нам есть что обсудить.

Даша подошла к кровати и почувствовала, как ее ноги подогнулись сами собой. Она села.

— Ты можешь мне ничего не рассказывать, — сказал отец все тем же спокойным тоном. — Я все знаю.

— Откуда? — спросила она.

— У меня есть в Маринбурге источники, я много с кем состою в переписке, — сказал он. — Ты в своих письмах сообщала мне не все, но я тебя не виню. У тебя были причины. Не знаю, насколько я сам был бы честен в подобной ситуации.

Упоминание о честности тут же натолкнуло ее на мысль.

— Почему наши бывшие имения принадлежат теперь Панаеву? — спросила она.

— Потому что мне пришлось их ему уступить. У нас с ним был договор. Я не сумел его исполнить.

— О чем был этот договор?

— Видишь ли… — Отец на секунду задумался. — В первые годы после женитьбы мы с твоей матерью жили на широкую ногу, так что теперь это трудно даже представить. Мне всегда хотелось, чтобы она ни в чем не нуждалась. А деньги… деньги я доставал, работая на Панаева. Он тогда еще не взлетел так высоко, но уже подавал большие надежды и был в милости у цесаревича. А я выполнял его поручения. Иногда такие, о которых лучше помалкивать.

Даша не перебивала и переваривала услышанное.

— Он много платил, — продолжал отец. — Очень много. Но самые большие суммы он давал не просто так, а под вексель. Как будто я занимал их. А потом иногда возвращал этот вексель мне, если работа выполнена хорошо. Но со временем моих векселей у него накопилось солидное число. Так что всю обозначенную в них сумму я бы выплатить не смог, и мне оставалось надеяться на его добрую волю. Однажды он пообещал уничтожить их все. Но только в том случае, если я окажу ему одну услугу. Самую главную и последнюю.

— Что же это была за услуга?

— Нужно было сделать так, чтобы в прошлый Дуэльный сезон Кирилл Стужев умер.

В комнате повисло молчание.

— И ты… отправил для этого Борю, верно? — спросила она. — Ты поручил это ему?

— Да. — Отца передернуло, словно он проглотил нечто горькое. — Я поручил это ему, а он… не сумел. Он все сделал, как я учил его, но этот мерзавец оказался каким-то заговоренным, фантастически удачливым и выносливым. Боря использовал свои очень скромные чародейные способности, чтобы зачаровать пулю на точность. Но что-то пошло не так. Он попал в голову, но тот… выжил и… дальше ты знаешь.

Даша молчала.

— Ты винишь меня в этом, верно? — спросил отец с горечью в голосе. — Так это выглядит в твоих глазах? Я подверг его смертельному риску… а затем и тебя… Но что мне было делать? Я всегда хотел только одного: чтобы мой род снова возвысился, стал достоин Заступника, от которого мы происходим. Для этого я женился на женщине с провидческим даром, но она умерла, все пошло прахом. Мне пришлось принимать рискованные решения самому, наугад, и вот куда меня это привело…

— Но зачем… господи, зачем этому Панаеву убивать Стужева?

Отец несколько мгновений смотрел на нее очень серьезно, словно прикидывая, стоит ли рассказывать ей все.

Затем он встал, подошел к дверям, выглянул наружу, внимательно огляделся по сторонам и прикрыл дверь.

— Видишь ли, — проговорил он. — Мне придется начать издалека. У нашего покойного государя Сергея Николаевича было три сына…

— Два, — проговорила Даша негромко. — Два сына. Нынешний государь, Александр Сергеевич, и его брат, наследник…

— Три сына, — прервал ее отец. — Первый — от его первой жены Марии Павловны, алазонской принцессы. Это нынешний государь. Третий — от княжны Хостинской. А второй, родившийся за пару лет до государева второго брака, от фрейлины Бестужевой…

Даша почувствовала, как ее рот раскрылся сам собой.

— То есть… — только и смогла проговорить она.

— Все верно, — ответил отец. — Это знает не более десятка человек в империи. Существует манифест, подписанный покойным государем, по которому Стужев признается его законным сыном и наследником престола. Он хранится в нескольких копиях у нескольких сановников и будет обнародован только в том случае, если нынешний государь умрет бездетным.

— Но зачем так сделано? — спросила Даша.

— Политика, — ответил отец. — Большая политика. Покойного императора уже не спросишь, но, скорее всего, он сделал такое распоряжение просто на всякий случай. В нашей злосчастной стране государи вечно боятся переворотов. А лучший способ их избежать — это устроить путаницу с наследованием, чтобы заговорщики не могли точно знать, кого из наследников втянуть в свой комплот. Кроме того, тогда ведь его старший сын был еще молодым, у него могли родиться дети, и в этом случае манифест просто был бы забыт. Но видишь, как вышло. Государь уже очень немолод, супруга его — тоже. Детей у него нет, и, вероятно, не будет уже. Таким образом, Кирилл Стужев…

— Наследник престола?

— Именно так.

— И он об этом знает?

— Полагаю, что да. Но ты сама видела этого человека. Всю свою жизнь он упорно доказывает, что из него выйдет никчемный правитель. Он только и делает, что нарывается на неприятности. Но при этом ему фантастически везет. Однако никому не может везти вечно. Именно это везение и делает его настолько привлекательной целью, что за его смерть готовы дорого заплатить.

Мои наниматели нервничают и торопятся. Государь в последнее время много болеет. Его сердечные припадки случаются все чаще. Никто не знает, сколько еще он проживет. Возможно, к следующему Дуэльному сезону у нас будет уже другой император. Это повышает ставки. Сегодня мне уже передали купчую на наши имения. Она уже оформлена, а кроме того, на мое имя выдан указ о повышении нашего рода в гербовом ранге.

— Это подлость, — проговорила Даша, сжав кулаки.

— Подлость? — спокойно спросил отец. — А то, как он с тобой поступил, это разве не подлость? Я ведь знаю все. Абсолютно все.

Даша почувствовала, как краснеет под его взглядом. Откуда он знает? И неужели действительно «все»? Впрочем, ей тут же показалось это до такой степени неважным…

— Ты наделала множество ошибок, — проговорил отец со вздохом. — Но я тебя за них не виню. Молодость… все мы делаем ошибки. Но у тебя есть шанс их исправить. Все разом. Выполнить свою миссию. Я знаю и то, что сегодня случилось.

— Откуда?..

— Неважно. Важно то, что ты теперь будешь делать. Ради возвышения рода Булавиных, который займет теперь достойное место при дворе. Ради нашего возвращения в высший свет. Мне, может быть, недолго осталось, но я должен застать это. Я жизнь сложил ради этого и столько пережил. Ты — моя единственная наследница, наш род теперь в твоих руках. Твоя мать тобой гордилась бы …

Он всхлипнул, полез во внутренний карман сюртука и достал оттуда небольшую серебряную ладанку, тускло сверкнувшую в свете свечи, стоявшей на столике.

— Вот, — сказал он. — Это все, что мне от нее осталось. Зачарованная вещь.

Даша протянула руку и коснулась темного серебра.

— Какое на ней зачарование? — спросила она.

Ладанка буквально сочилась зелеными искрами, видимыми только Даше. Они проходили сквозь серебряную поверхность и медленно разлетались в разные стороны. Если верить Фабини, это было признаком очень сильного чародейства, заключенного в предмете.

Но что это могло бы значить? Ее мать была провидицей. Какое чародейство она могла заключить в ладанке?

— Я и сам не знаю, — ответил отец. — Она говорила, что эта вещь может спасти меня в самый темный час. Меня — или кого-то из наших детей. Защитное чародейство. Благословение Заступников. Я до сих пор жалею, что не дал ее тогда Боре. Берег для тебя…

Даша протянула руку к ладанке с опаской, словно там мог быть яд.

— Это… бесчестно, — негромко сказала она.

— Мы с тобой говорили об этом, — вздохнул отец. — Еще там, в деревне, помнишь? Мы с тобой пришли к соглашению. А теперь у тебя на один повод больше для того, чтоб желать смерти этому человеку. И на один повод меньше, чтобы его защищать.

Но Даша все еще не была в полной мере убеждена.

— Не забудь, он применил защитное чародейство на дуэли против Бори, — проговорил отец. — Если… если тебе все удастся, вы будете квиты. И потом… дар Заступников не сработает, если будет применен с бесчестной целью. Это нужно просто на крайний случай. Я уверен, ты справишься и сама.

Несколько мгновений Даша сидела без движения. В голове разом пронеслось все то, что случилось с ней в Маринбурге за эти два бесконечно долгих месяца, и она вдруг поняла, что отец, быть может, прав.

Стужев постоянно нарывается на смерть, не дорожит своей жизнью. Даже если отбросить в сторону всю политику и мысли о том, какой из него выйдет император, нельзя не признать, что Даша ничего ему не задолжала.

А раз так, то она это сделает. Сделает не ради отца и его проблем, в которых он застрял. Нет, на это ей плевать, и на честь рода Булавиных — тоже. Она уже знает, чем пахнет вся эта дворянская честь. Кровью, если не сказать хуже.

Но она сделает это для себя самой, чтобы доказать, что она на это способна. Она — офицер, дворянка и чародейка. Никто не властен над ней, и, уж конечно, не этот ледяной истукан. Не следовало ему становиться на ее пути и не следовало поступать с ней так, словно она какая-нибудь Рымина. Пусть это будет последнее, о чем он подумает перед смертью.

В конце концов, если он не ценит свою венценосную жизнь, то с чего вдруг Даша должна?

Вот и Быстрицкий… она теперь поняла, к чему были его оговорки. Он знает, кто такой Стужев на самом деле. А ей не сказал. Потому что живет такими же ложными понятиями о чести и ставит их выше, чем жизнь друга. Ну и поделом им всем.

— У меня все еще нет секунданта, — сказала Даша рассеянно.

— Я буду твоим секундантом, — ответил отец. — Это немного против правил, но нарушение небольшое. Думаю, секундант противной стороны на него согласится. Это ведь тот взбалмошный поэт? Мне уже успели рассказать о нем. Кажется, он к тебе неравнодушен. Ты сумеешь уговорить его.

— И ты применишь эту штуку?

— Да. Без меня она может не сработать. Именно поэтому мне так важно быть рядом. Но чародейство высвободится, только если ты окажешься в опасности. Я предпочел бы, чтобы все прошло как можно чище. Но и рисковать чрезмерно тоже нельзя. Если бы Боря… впрочем, я уже говорил это.

В покрасневших морщинистых уголках глаз отца снова показались слезы. Он сделал над собой усилие, слегка отвернувшись.

— А ты сделаешь все правильно, — продолжил он, снова овладев собой. — Это будет то же самое, о чем мы с тобой уже говорили. Ты действуешь по старому плану. Ты ради этого и приехала в Маринбург. Да, пока у тебя не вышло, но вот я и приехал для того, чтобы тебе помочь. Мы сделаем это с тобой вместе, а потом…

— А потом я уеду, — сказала Даша. Она сама уже не могла сдержать слез. — Я уеду и никогда больше сюда не вернусь. Я буду служить.

— Хорошо, — сказал отец. — Ты уедешь. Тебе нужно будет время, чтобы принять все это. Но однажды ты поймешь, что поступила правильно. Так всегда было: тем, кто хочет возвышения своему роду, приходится принимать тяжелые решения. Жертвовать многим. Но потом наступает момент, когда они понимают: это того стоило. Нас забудут, наши поступки забудут, особенно тайные. Но наш род останется и будет процветать. Ты выйдешь замуж. Как единственной дочери, тебе дадут право передать фамилию детям. Если у тебя будет сын, он станет новым Булавиным, надеждой и опорой нашего рода. Быть может, он унаследует чародейство, и тогда наш род останется в веках. Ради этого я готов… пресвятые Заступники, дайте мне это увидеть хотя бы на смертном одре.

По его щеке скатилась слеза, а сам он сотворил знак Заступников и замолчал, негромко всхлипывая.

— Хорошо, — сказала Даша. Ей вдруг стало удивительно спокойно. Она приняла решение и больше не колебалась. Она твердо знала, как именно поступит завтра. — Вот только…

Она осеклась.

— Что?.. — Отец поднял на нее глаза, чуть вздрогнув.

— Поклянись мне, что на этот раз я знаю всю правду. Я знаю, у тебя были причины, чтобы лгать мне прежде. И я… я прощаю тебя.

При этих ее словах отец всхлипнул, а затем вдруг упал на колени и поцеловал ее руку. Она погладила его по почти уже совершенно поседевшим жестким волосам.

— Нет, нет, не надо, это неважно, — проговорила она, смутившись. — Просто скажи мне… скажи мне, что теперь я знаю все. Мне было очень тяжело, словно я блуждала в темном лесу, одна, без помощи, без надежды. Но скажи мне, пожалуйста, что теперь я вышла на свет и вижу все ясно. Что теперь вокруг меня нет лжи.

— Это так, дитя мое, — ответил он сквозь слезы. — Ты знаешь все. Все, о чем я никогда не говорил, даже на исповеди. У меня и у самого камень с души свалился оттого, что я смог разделить этот груз с кем-то, кто поймет… и простит меня.

Пару секунд Даша смотрела на него сверху вниз. Свеча, зажженная отцом, почти что догорела. Остался только тусклый огонек, и комната погрузилась в красноватый полумрак.

— Хорошо. — Она коротко кивнула, взяла ладанку и, повертев ее пару мгновений в руках, надела на шею.

— Тогда я еду. Дай мне адрес этого поэта. Я еду прямо к нему и договорюсь о месте и времени. Было бы лучше, если бы все состоялось прямо завтра утром. К чему тянуть, верно?

Даша ничего не ответила, только кивнула. Мысленно она была уже не здесь. Она готовилась завтрашнему дню.