Дуэльный сезон

Глава девятнадцатая, в которой мерцают тени в театре

Первый и последний раз Даша была в театре в детстве, когда они еще жили в губернском городе. Местный театр был маленький, и давали там какой-то бесхитростный водевиль про мужа и жену, что изменяют друг другу направо-налево. Даша тогда по молодости лет почти ничего не поняла, лишь запомнила, что зал часто взрывался смехом, и громче всего именно над теми репликами, которых она не понимала.

Опера «Вегеций» была совершенно иного рода. Она рассказывала о трагедии древнего полководца, который полюбил пленницу, принцессу покоренного народа, а она привела его к гибели ради свободы своей страны. Но и свободы тоже не добилась.

Даша прочла множество книг о воителях прошлого, и история Вегеция ей была тоже небезызвестна. Но прочувствовать атмосферу настоящего оперного театра, где собираются сливки общества, она давно мечтала. Ей это представлялось чем-то удивительно изысканным.

Может быть, это было главной причиной, почему она согласилась на предложение Быстрицкого. У нее было более чем достаточно поводов для отказа, но она все-таки не удержалась.

Оказавшись в театре, Даша хотела как можно быстрее пройти в ложу, чтобы избежать многочисленных взглядов. Ей подумалось, что худшее, что есть в Маринбурге, это то, что здесь на тебя все время смотрят. Постоянно оценивают тебя, ждут, что ты оступишься.

Просто так проскользнуть сквозь толпу и занять свое место было совершенно невозможно. Особенно если тебя сопровождает такой человек, как Быстрицкий, который со всеми знаком и у которого везде друзья. Он не мог шагу ступить, чтобы какой-нибудь человек в мундире или во фраке не кинулся бы знаменитому поэту на шею и не начал расспрашивать, как тот поживает.

На Дашу эти люди бросали именно такие взгляды, которых она опасалась. Девушка, которая еще недавно везде появлялась со Стужевым, а теперь вот сопровождает его приятеля, должно быть, вызывала у них вполне определенные мысли. Не очень-то приятные для Дашиного самолюбия.

Некоторые адресовались к ней, расспрашивали о том, как ей служится и как здоровье ее батюшки.

В толпе она увидела Алису Лоренц, но только поклонилась ей, и та ответила тем же. Во взгляде девушки Даша заметила нечто похожее на насмешку и одновременно понимание. Ей стало неприятно. Эта особа наверняка уже знает. Да, черт возьми, не знает ли весь Маринбург?!

От этой мысли остро захотелось провалиться сквозь землю. Могло ли такое быть, что Стужев сам решил распустить слух о своем приключении? Нет, она предпочитала думать, что нет. У этого человека есть свой кодекс чести, пусть и весьма причудливый. Такой поступок в него не укладывается.

Даша твердо решила, что первый же человек, который что-нибудь спросит у нее о Стужеве и об их отношениях, тут же удостоится от нее вызова на дуэль. Но никто не спрашивал. Худшее, что она видела, — двусмысленные взгляды и ироничные улыбки, но за это на поединок не вызывают.

Одним словом, путь через фойе театра был для нее настоящей пыткой, вроде той, которую претерпела Заступница Евфросинья, когда алтынские стражники провели ее обнаженной через огромный столичный город, прежде чем сжечь на костре. Она думала, что это никогда не закончится, и испытала огромное облегчение, когда они наконец оказались возле дверей с бронзовыми ручками, ведущих в ложу.

Здесь-то она и будет вознаграждена за ту муку, которую претерпела.

Они вошли в ложу в тот момент, когда большая часть мест были уже заняты, и до начала представления оставались считаные минуты.

Стужева она заметила в партере и тут же запретила себе смотреть в ту сторону, а потом сама же принялась украдкой нарушать свой запрет. Рядом с ним, в соседнем кресле сидела та самая графиня Рымина, жена фельдмаршала, очень вольно трактующая свои супружеские клятвы.

Едва Даша увидела эту фигуру в алом платье, как почувствовала себя так, словно кто-то схватил ее за горло. Хотя чему, собственно, здесь было удивляться? Она же именно для того и явилась сюда, чтобы испить эту чашу до дна.

Стужев был мрачен, это можно было заметить даже без бинокля. Его дама то и дело обращалась к нему, положив ладонь ему на плечо, но он отвечал раздраженно и односложно.

Буквально в паре кресел от него сидел действительный статский советник Панаев. Он, казалось, тоже поглядывал на Стужева и его даму с определенным интересом. Отчего-то именно это насторожило Дашу сильнее всего. Хотя, быть может, она просто додумывает: в конце концов, отчего бы конфиденту цесаревича не сходить на знаменитую оперу, которую решил посетить также и Стужев?

Быстрицкий, конечно, видел, куда устремлен ее взгляд, но старался не замечать этого. Напротив, он то и дело обращался к ней с вопросами о том, как она находит интерьер театра или знает ли она историю Вегеция. Кажется, он пытался отвлечь ее от размышлений. Даже прочитал свои стихи, написанные на тот же сюжет, и, если бы не обстоятельства, они, наверное, показались бы Даше прекрасными.

Но вот стали тушить свечи, под гром аплодисментов открылся занавес, Даша постаралась погрузиться в историю, но события далеких веков сейчас совершенно не занимали ее.

Она продолжала вновь и вновь поглядывать вниз, туда, где в темноте сидел человек, завладевший ее сердцем и так им распорядившийся.

Нет, если Быстрицкий в самом деле рассчитывал, что это зрелище исцелит ее, то он ничего не понимает в людях. А еще поэт!

Конечно же, ей стало только хуже, и она то и дело до боли сжимала пальцами ограждение ложи и закусывала губу, когда видела, как бледная тонкая ладонь графини ложится ему на плечо.

А он? Что чувствовал он в этот момент? Ей хотелось думать, что он тоже мучается, и готова была простить его, если бы узнала, что это так. Почему она не унаследовала талант своей матери, не научилась предсказывать будущее или читать мысли? Какой ей прок от дурацкой способности, которая работает только тогда, когда чародействует кто-то другой? Это ужасно несправедливо!

— Я бы хотел, чтобы вы не судили его слишком строго, — проговорил Быстрицкий, наклонившись к ней. — Если честно, я бы на его месте тоже предпочел не иметь по-настоящему крепких привязанностей. Всевышний ему судья!

— Что вы имеете в виду? — зашептала Даша. — На каком еще месте? Разве что-то может быть не так?

— В некотором смысле да, — ответил поэт. — Возможно, со временем… черт возьми, нет, мне лучше не продолжать. Я только хотел сказать, что он — человек необычной судьбы. Именно поэтому я и верчусь возле него. Я — сочинитель. Люди необычной судьбы мне интересны. Не будь их, где бы я брал сюжеты?

— Кажется, он человек самой обычной судьбы, — ответила Даша. — Избалованный побочный сын вельможи. Обиженный двусмысленностью своего положения и лезущий из кожи вон для того, чтобы свет о нем хоть что-нибудь сказал. Чтобы доказать, что он чего-то стоит. Играющий со смертью, потому что не ценит жизнь, ни свою, ни чужую. Очень легко подставлять грудь под пулю, если в ней нет сердца!

— Мне очень горько, что вы так думаете, — ответил Быстрицкий. — Поверьте, это совершенно не так. Не уверен, что сейчас он нуждается в адвокате и что мне стоило бы им быть. Но я давно его знаю и отдаю ему должное: со временем он сыграет большую роль в нашей истории. Я видал, как он почти до дна истощил свой чародейный дар, вытаскивая из ущелья оступившегося товарища. Возле самого Разлома, где в любую минуту следовало ожидать появления демонов. Вот только его отношения с женщинами…

Быстрицкий вздохнул.

— Что же с ними такое? — Даша не сдержала любопытства.

— Он не может никого подпустить к себе на расстояние кинжального удара. Это человек невероятной гордости. Он погибнет, глядя смерти в лицо, но не позволит, чтобы она подошла к нему сзади. Самый большой страх его жизни — это оказаться слабым перед ее лицом.

Даша почувствовала, что слезы подступили к глазам, и отвернулась от Быстрицкого.

— Для чего вы мне это говорите? — спросила она, всхлипнув. — Зачем? Отчего вы его защищаете? Это пытка, и вы хуже палача.

— Простите, — ответил Быстрицкий. — Вы правы, а я — бестактное бревно. Не будем, не будем об этом. Вот лучше скажите мне, как вам постановка. Мне кажется, Рикольди сегодня бесподобен. Я смотрю «Вегеция» в пятый раз, но сегодня что-то особенное…

И вот тут Даша сквозь слезы увидела уже знакомые зеленые искры. В первую секунду ей показалось, что это просто какой-то элемент освещения, какой-то эффект, необходимый по сюжету представления. Тем более что на сцене как раз был момент, когда отвергнутая любовница полководца явилась к колдунье, чтобы приворожить его назад.

В этой сцене сымитировать чародейство было весьма к месту, но… нет. Искры были настоящими, и вились они не на сцене, а в зале, прямо над партером.

Главная проблема была в том, что она не видела, откуда искры исходят. Но объект, на который они направлены, был очевиден: массивная бронзовая люстра, похожая на церковное паникадило, которая висела прямо над Стужевым и его дамой.

Даша вздрогнула. Слезы мгновенно высохли. Кто-то пытается эту люстру уронить? Прямо сейчас? Есть ли у нее еще время?

Она изо всех сил сконцентрировалась на зеленых искрах, призвала на помощь все свои способности, все, чему ее учил Фабини. Если она сможет сделать искры видимыми для окружающих, в театре воцарится паника. Вот уж будет достойный финал для поэмы Быстрицкого!

Но если ей это удастся, замысел неизвестного чародея будет сорван.

Она вперилась в зеленые искры глазами, попыталась отрешиться от всего и сосредоточиться…

Ничего не выходило. Искры все еще видела она одна.

Что же делать?! Просто вскочить и выкрикнуть: «Чародейство!» Теперь, когда ее миссия уже провалена, она бы этим не сделала хуже. Пусть будет что будет. Пусть ее посчитают сумасшедшей. Но только спасти его…

А стоит ли спасать? Он сам отказался от того, чтобы рядом с ним была женщина, способная защитить. Сможет ли его новая-старая пассия сделать для него то же? Может быть, стоит просто предоставить события их естественному ходу и досмотреть из зрительного зала обе трагедии?

Нет!

Даша отлично знала, что не допустит этого. А вот как именно следует поступить, понять не могла. Прослыть истеричной дурой, срывающей представление, она не хотела. Но как тогда быть?

— Прошу прощения, — проговорила она, наклонившись к Быстрицкому. — Я вас оставлю ненадолго.

У нее мало времени. Она чувствовала это. Вот-вот начнется антракт. Тот, кто управляет чародейной силой, не будет его дожидаться. Побоится. Вдруг Стужев уйдет в антракте или пересядет в ложу к кому-нибудь из своих многочисленных знакомых?

Он не может так рисковать. Если он уже начал колдовать, значит, люстра обрушится с минуты на минуту.

Даша почувствовала, как ускорилось ее сердцебиение. Она должна успеть. Она не знает, чего хотят эти люди, но чувствует, что обязана им помешать. Это важнее, чем все, что сделал с ней Стужев.

Если она захочет ему отомстить, то сделает это сама и по-другому.

Она открыла дверь, ведущую в партер, и служитель, стоявший у двери, сделал огромные глаза.

— Нельзя, дождитесь антракта, — прошептал он и попытался преградить Даше путь.

— Срочно! — проговорила она первое, что в голову взбрело. — Государственное дело.

Служителя ее ответ не впечатлил, и он собрался было преградить ей путь, но Даша грубо оттолкнула его, а хватать офицера за руку тот не решился. Дуэльный сезон еще не окончен, в конце концов.

Даша двинулась по проходу быстрыми шагами. Она оглянулась на люстру над головой и увидела, что зеленые искры вокруг нее сгустились еще сильнее.

Времени почти не осталось!

Даша сделала еще несколько шагов. Она надеялась, что ее появление привлечет внимание. Это сработало: с нескольких кресел на нее заоборачивались, зашикали. Вот только Стужев все еще смотрел на сцену.

Она не знала, что ему скажет. Надеялась что-то придумать на ходу, но пока стучала каблуками по лестнице, ничего так и не придумалось. И сейчас она просто надеялась, что он повернется, увидит, бросится к ней.

А она уж потом как-нибудь ему объяснит… или ничего не станет объяснять. Главное, чтобы он уже не находился под этой люстрой, чтобы он был в безопасности. Остальное — потом.

Он так и не обернулся. Зато оглянулась графиня Рымина, сидевшая ближе к проходу.

В глазах ее мгновенно блеснул холодный огонь ненависти. Нетрудно догадаться, как она истолковала появление Даши. Та же все еще надеялась, что Стужев вот-вот обернется, и она уж как-нибудь сумеет избежать назревающего скандала.

Однако Рымина ничего избегать не желала. Она быстро вскочила со своего кресла и бросилась навстречу Даше.

— Вон! — прошипела она достаточно громко, хотя и оставаясь все еще в рамках приличий.

На сцене уже началась финальная ария первого акта. До антракта оставались считаные минуты. Даша сделала рукой успокаивающий жест, надеясь, что ей удастся отстранить Рымину, пробиться сквозь нее. Она набрала в грудь воздуха, чтобы что-то выкрикнуть.

— Тварь! Публичная девка! — рявкнула уже во весь голос графиня и залепила ей пощечину. — Вон! Не смей приближаться!

Только это и вывело Стужева из равновесия. Он оглянулся и уставился на отвратительную сцену с растерянным видом. Затем он поднялся и, кажется, что-то сказал, но Даша его слов уже не слышала.

Кровь прилила к Дашиному лицу, но она взяла себя в руки и спокойно и достаточно громко, чтобы все вокруг слышали, проговорила:

— Сударыня, это оскорбление третьей степени. Кто бы ни был мужчина, сопровождающий вас, я пришлю ему своего секунданта.

В первую секунду Даше показалось, что это не она произнесла эти слова, а кто-то другой сказал их ее губами.

Вокруг нее послышалось сразу несколько озабоченных голосов. Она не разобрала, что именно они говорили. Рымину, которая бросилась на нее снова, оттащили несколько мужских рук, к которым присоединился и догнавший ее служитель.

Даша же, казалось, ничего не слышала и не видела вокруг себя. Единственное, что бросилось ей в глаза, это лицо действительного статского советника Панаева, который наблюдал за происходящим с видимым интересом и на губах которого появилась довольная улыбка.