Дуэльный сезон

Глава восемнадцатая, в которой приходится быть сильной

Утром Даша так и не встала с постели. Просто лежала и смотрела в потолок своей комнаты, считая расходящиеся трещинки на штукатурке.

Она вспоминала вчерашние слова Стужева, которые он сказал ей, замершей от неловкости и ужаса:

— Вы знаете, есть своя прелесть в том, чтобы играть со смертью, но со временем даже это надоедает и не вызывает уже ничего, кроме скуки. Вы приехали сюда, чтобы подобраться ко мне, втереться в доверие, а затем убить. Признаю, попытка была неплохой. Даже скажу больше: это была лучшая попытка из всех, какие я видел до сих пор. Мои комплименты и режиссеру, и актрисе.

— Но я не… — только и смогла выговорить Даша.

— Вы не что? Вы не Дарья Булавина? Или не хотели меня застрелить на дуэли, или как вы планировали все это провернуть?

Она не ответила.

— Вот видите. — Он наклонил голову. — Впрочем, если вы думаете, что я подам на вас в суд, то, разумеется, нет. На поединок тоже вызывать не стану — это было бы даже глупо с моей стороны, учитывая обстоятельства.

— Тогда что же? — спросила Даша, и ее передернуло от того, насколько жалко это прозвучало. Она не желала быть такой… заискивающей. Все что угодно, только не это!

— А ничего! — Стужев развел руками. — Ступайте с миром. Можете считать, что вам все это сошло с рук! Убить меня, конечно, не удалось, но этого и многим до вас не посчастливилось сделать, а вы еще легко отделались. Пусть это будет для вас утешением.

Даша почувствовала, как ее кулаки сжимаются. Ей захотелось ударить его. Не залепить пощечину, а полноценно ударить кулаком в лицо, как следовало бы офицеру.

Но еще сильнее ей хотелось ударить себя. Ведь он фактически был прав. Она хотела убить его, она вынашивала планы, а он просто поверг эти планы в пыль — вот и все!

И вот она стоит перед ним, бледная, закусывает губу, и сказать ей абсолютно нечего.

После этого он просто ушел, а она осталась стоять посреди ярко освещенной залы. Кто-то приглашал ее на мазурку. Она даже не разглядела лица, запомнила только малиновый мундир с золочеными пуговицами.

Затем подошла Соня и стала о чем-то озабоченно расспрашивать.

Даша ничего не отвечала. Простояла бы столбом до самого окончания бала, пока лакеи не выпроводили бы ее под руки. Возможно, сразу в сумасшедший дом.

Но тут Соня объявила матушке, что с кузиной что-то не то и лучше им поехать домой.

Дорогу она не помнила совершенно. Уже в карете у нее начался жар. Перед глазами пошли круги. Появились даже зеленые искры, но Даша не знала в точности, было это связано с чародейством или с помутнением в голове.

Так или иначе, из кареты она вышла с трудом, а едва добравшись до кровати, упала на нее, не раздеваясь, и только горничная Марьи Сергеевны, видимо, позаботилась о ее мундире.

Сейчас Даша была уже в памяти, и даже жара как будто почти не чувствовала. Но легче ей от этого не было. Напротив, стало хуже. В беспамятстве она почти не думала о случившемся, словно это произошло не с ней.

Но теперь, когда рассудок в полной мере к ней вернулся, она отлично все помнила и не знала, что ей делать дальше.

Миссия ее, конечно же, теперь пошла прахом. Но почему-то именно это беспокоило Дашу меньше всего. Она раз за разом прокручивала в голове слова Стужева и с каждым разом понимала, что куда сильнее ее убивает тот безразличный тон, с которым он все это говорил.

Как будто он с самого начала был готов к тому, что случилось. А может быть, так и есть? И историю поручика Раевича он рассказывал — быть может, просто выдумав ее, — уже зная, как именно поступит с доверившейся ему девчонкой.

Ну да, никаких сомнений. Он уже тогда понимал, что перед ним призрак из прошлого, явившийся по его душу. И хотел расправиться с этим призраком самым болезненным способом.

Что ж, удалось.

Но ей-то что теперь делать? Возвращаться обратно к отцу, рассказать ему все?..

Даше стало больно от одной этой мысли. Она представила себе лицо отца, когда он услышит об этом…

Сумеет ли он пережить еще и эту новость?

А если не сообщать ему, то как быть?

Больше всего ей хотелось куда-то уехать и желательно — навсегда. В конце концов, их полк должен был скоро выступить в сторону Разлома. Ну и слава всем Заступникам!

Она будет просто служить — вот и все. Жалованья ей хватит, чтобы не умереть от голода, да и отцу она сможет помочь. У него еще осталось последнее имение — он тоже не нищий.

Она попробовала. У нее не вышло. Наверное, она просто не годится для таких дел. Не все годятся.

А чародейство… что ж, оно пригодится ей там, куда она отправится.

Можно даже сказать, что ничего страшного не произошло. Вот только отчего же тогда так мерзко на душе?..

От утраты невинности? Да нет, это Даша тоже не считала особенной проблемой. Это урон для гордости, а с остальными проблемами она справится.

Обиднее было то, что она так и не справилась с задуманным, хотя имела все шансы.

А может быть, еще не поздно? В конце концов, от Дуэльного сезона осталась еще целая неделя. Вполне можно успеть.

Явиться куда-то, где будет Стужев, придраться к ерунде, как это сделал Вельский. А то и просто — взять да и выложить при всех, как он поступил с девушкой.

Некрасивый выйдет финал для поэмы Быстрицкого — ну так что ж! Жизнь — это не роман, и все то, что начиналось изысканно, может закончиться омерзительно. И наоборот. Мы сами пишем нашу повесть каждую минуту, и никакой автор над нами не властен.

Но едва она успела об этом подумать, как услышала деликатный стук в дверь и вздрогнула, прикрывшись одеялом. Вслед за этим из-за двери показалась бритая физиономия лакея.

— Там барин явился, с вами просит поговорить, — сказал он, деликатно откашлявшись. — Вы прикажете его пустить, чтоб в гостиной подождал? Или сказать, что не примете?

Даша почувствовала, как встрепенулось сердце.

Он пришел все-таки. Но для чего? Разве вчера не все было сказано? Он передумал?

— Я… выйду… — проговорила Даша дрогнувшим голосом. — Пусть подождет немного.

Она стала второпях одеваться. У мужского наряда есть по крайней мере одно неоспоримое преимущество перед женским: в него можно облачиться гораздо быстрее и без посторонней помощи.

Даша вышла из комнаты и сошла по лестнице вниз, в гостиную, стараясь, чтобы шаги ее не были слишком торопливыми. Пусть не думает, что она спешит к нему навстречу.

Однако что это значит? Хочет запоздало объясниться? Убедить ее в том, что имеет право так с ней поступать? Что ж, в таком случае она сейчас выскажет ему все… все…

И пусть дальше будет дуэль! Так даже лучше. Можно будет разом разрешить все вопросы. Или она выполнит свою миссию, или… тогда уже ничего не будет важно. Пусть.

Да, именно так она и сделает. Будет разговаривать с ним максимально дерзко. Хорошо бы беседа состоялась при свидетелях. Впрочем, там, кажется, в соседней комнате Соня, на ее присутствие можно сослаться. Но даже и без других его непомерная гордость не позволит ему отвертеться, когда она скажет, что на самом деле о нем думает.

Он просто трус, вот что. И плевать, даже если он и не был виноват в истории с Борей, хотя наверняка все же был замешан. Как-никак, а Борю он убил, и именно после этого какой-то неизвестный Панаев завладел фамильными землями Булавиных. Может быть, они были в сговоре?

К сожалению, теперь это уже не имело никакого смысла. В суд тут не пойдешь, документы подлинные, если только стряпчий не ошибается. Вот только что означает подпись отца?

Даша отчаянно пожалела, что отца нет сейчас рядом. Когда они были вместе, то на любой ее вопрос он отвечал едва ли не мгновенно и всегда очень рассудительно, так что один его тон действовал на Дашу успокаивающе. Да, ей сейчас очень не хватало этого спокойного голоса, этого усталого, но доброго взгляда.

Он бы все ей объяснил, это ясно. Вот только что делать сейчас?

Да ладно! Будь что будет! Она принимает бой!

Даша сделала шаг в гостиную и замерла в дверях. В кресле сидел, комкая в руках какой-то листок, Быстрицкий. Одет он был несколько скромнее обычного, в коричневый сюртук, и только ярко-алый цветок в петлице напоминал о том, что перед ней знаменитый модник.

— Простите… — проговорила Даша. Она не очень понимала, что именно чувствует сейчас: разочарование? облегчение? Или, быть может, просто усталость?

— Я пришел поговорить с вами, — сказал Быстрицкий негромко и не глядя на нее. — Мне показалось, что это необходимо.

— Необходимо мне? Или вам?

— Скорее мне. Впрочем…

— Значит, вам. Потому что я подобной необходимости не вижу и вообще немного нездорова сегодня.

— Я знаю, что произошло, — ответил поэт. — И я считаю, что он поступил с вами…

— Оставьте! — отрезала Даша. — Мне не нужна ни ваша жалость, ни ваша поддержка. Как бы он со мной ни поступил, это останется между нами двоими.

Быстрицкий вздохнул и скомкал листок.

— И все же я считаю, что он поступил недостойно. Я не знаю, зачем именно вы сюда приехали, но…

— Я приехала, чтобы его убить, — сказала Даша и в упор посмотрела на поэта.

Тот собирался что-то сказать, но так и застыл с полуоткрытым ртом.

— Что? Теперь вам уже не кажется, что он поступил ужасно? Да ведь он прав! Кому захочется держать подле себя ядовитую змею или бомбу с зажженным фитилем? Это просто мера предосторожности. Совершенно разумная.

— Нет, — ответил Быстрицкий. — Стужев как раз из тех, кто запросто мог бы завести ядовитую змею, просто потому, что ни у кого другого нет, а у него вот есть. Я его отлично знаю. Когда он служил при Черкасском разломе, то пытался приручить вылезшего из разлома многорогого демона, хотел сделать из него ездовое животное. И хотя из этого ни черта не вышло, а сам Кирилл чуть не погиб, но… другим такое даже в голову не приходило.

— Так или иначе, я ему, видимо, больше не нужна. — Даша пожала плечами. — Ведь к идее приручить демона он, вероятно, тоже в какой-то момент охладел. А если бы у него получилось, то охладел бы еще быстрее.

Быстрицкий внимательно поглядел на нее.

— Вы его любите, верно? — спросил он.

— Не вижу нужды отвечать на этот вопрос, — сказала Даша и отвернулась, чтобы не было видно выступивших слез.

— Вы на него уже ответили, — сказал Быстрицкий и вздохнул.

Даша почувствовала, как жар прилил к щекам, и сжала кулаки от досады. В последнее время ей все сложнее было напоминать себе, что она, в конце концов, офицер, и ей нужно блюсти честь мундира.

Минуту-другую они провели молча, и Даше это молчание уже начало казаться нестерпимым. Быстрицкий тоже будто был не в своей тарелке и теребил пальцами пуговицу сюртука.

— Вы успели уже посетить здесь оперу? — спросил он вдруг.

Даша поначалу даже не поняла вопроса — настолько он показался ей неуместным. В самом деле, при чем тут опера? Он просто пытается развлечь ее светской беседой? Должен же он понимать, до какой степени это сейчас лишнее…

— Простите, что? — переспросила она. — Нет, не была. Я была занята… и кроме того, меня никто не приглашал…

— В таком случае я вас приглашаю, — сказал он. — У меня как раз абонирована ложа, а завтра дают оперу «Вегеций». Это лучшее зрелище, какое можно увидеть в столице. Три часа действия, прекрасные костюмы, будет петь Рикольди…

— Вы серьезно?.. — спросила она. — Я полагаю, вы должны понимать, что мне сейчас не до развлечений. Тем более там наверняка будет… он.

— Будет, конечно же. — Быстрицкий кивнул. — Но вы знаете… я сам не раз бывал в положении, подобном вашему. И в реальном мире, и в поэтическом, в котором я провожу куда больше времени. И знаете что? Я уверен, что клин надо вышибать клином. Лучше взглянуть своей боли в лицо — тогда она пройдет быстрее.

— Вы все-таки шутите. — Даша поморщилась. — И шутки у вас жестокие.

— Ничуть. — Быстрицкий помотал головой. — Если бы вы были обыкновенной барышней, я бы не стал призывать вас к таким подвигам. Но я-то знаю вас, вы именно такой человек, которому можно рекомендовать это горькое лекарство.

— Мне все чаще хочется перестать быть таким человеком, — проговорила Даша. — В этом нет ничего хорошего. Кругом твердят, какая я сильная. Но какой смысл быть сильной, если это приводит лишь к одному: все норовят проверить твою силу на прочность. Я устала быть сильной! Я хочу быть слабой! Почему мне отказано в такой простой вещи?!

Она вдруг почувствовала, что не может сдержать слезы. А еще мгновение спустя уткнулась в лацкан коричневого сюртука, пахнущего терпкими духами и немного — табаком.

Ладонь Быстрицкого легла на ее темя, легонько поглаживая по волосам.

— Ну-ну, — приговаривал он. — Не плачьте. Мне ужасно тяжело видеть, как вы плачете. Будь моя воля, вы бы только улыбались всегда, всю жизнь, я бы что угодно сделал для этого.

Даша шмыгнула носом и подняла глаза, взглянув в его лицо.

— И вам я тоже нужна, как какая-то диковинка, верно? — спросила Даша. — Как живой сюжет для вашей поэмы?

— Нет, — серьезно ответил Быстрицкий. — Вы мне нужны как человек, с которым я бы прожил всю жизнь. Впрочем… я понимаю, что сейчас вы не готовы говорить о таких вещах. Не будем об этом. Но мое приглашение остается в силе. Уверяю вас, пропустить последнее представление «Вегеция» было бы очень обидно. Потом вы, вероятно, уедете. Бог весть еще когда вернетесь…

— Я подумаю. — Даша шмыгнула носом. — Если вы обещаете, что… я не буду там кем-нибудь оскорблена.

— Даю слово, — ответил поэт. — Вы будете со мной, и по закону я буду драться со всяким, кто позволит себе какую-либо дерзость в отношении вас.

— Не забывайте, что я офицер. — Она горько усмехнулась. — По кодексу мне следует защищать свою честь самостоятельно. Не скажу, что до сих пор я успешно с этим справлялась, но… так или иначе спасибо вам.

— Вот и отлично, — ответил Быстрицкий с заметным облегчением. Кажется, он не очень верил, что Даша согласится. — Я пришлю за вами лошадей к восьми.

Даша в ответ попыталась улыбнуться. Вышло не очень.