Дуэльный сезон

Глава шестнадцатая, в которой вновь появляется зеркало

Дом Пириневского они покинули быстро и, кажется, почти что незаметно для остальной компании. Только Быстрицкий бросил на уходящих вопросительный взгляд, но его тут же отвлек его конкурент очередным язвительным вопросом.

А Стужев и Даша спустились к саням, в которых дожидался молчаливый кучер, и тронулись. Ветер носил в вихре крупные хлопья снега и бросал их в лицо, отчего Даше казалось, что по ее щекам катятся слезы. Она почувствовала себя взволнованной, взвинченной, словно это ее душа вместе со снегом кружилась в вихре. Она даже не спросила, куда, собственно, они едут.

А если он… в сущности, он мог бы с нею сделать что угодно. И Даше время от времени начинало казаться, что она бы ему и позволила…

Это было настолько странное, сладкое чувство, что она периодически принималась проверять, не замешано ли здесь чародейство, но никак не могла разглядеть зеленых искр, которые могли бы ему сопутствовать. Только белые снежинки клубились во тьме.

Сани остановились ближе к окраине города, возле дома, окруженного запущенным садом. Ни одно окно в доме не горело, и выглядел он… нет, не заброшенным, конечно. Стекла были целы, дверь — не заколочена, но чувствовалось, что в нем никто не живет уже некоторое время.

Стужев выпрыгнул из саней и отпер ворота, поманив Дашу за собой. Та, не задавая пока вопросов, последовала за ним.

Происходящее интриговало ее, но она на всякий случай приготовилась к любым неожиданностям, в том числе напрягая свои чародейные способности. Кто знает…

Стужев отпер дверь, и они прошли через темные выстывшие сени мимо лакейской в гостиную. Здесь не было ни души и отчетливо чувствовалось запустение. Книжный шкаф в углу был пуст и распахнут, на полу валялась забытая тряпичная кукла, а в углу… Даша вздрогнула.

В углу стояло зеркало в бронзовой волнистой раме. Почти такое же, как у Фабини, только заметно больше и как будто даже более мутное.

Кто-то здесь занимался чародейством? Обучался ему? Или это просто зеркало, перед которым наряжалась барышня?

Даша обернулась на резкий звук, но это всего лишь Стужев чиркнул спичкой, разжигая камин. С первого раза у него не вышло — кажется, дрова были сыроваты. Но он попробовал еще раз.

— Кто здесь живет? — спросила Даша.

— Никто, как видите, — ответил Стужев не оборачиваясь. — В доме этом когда-то часто бывал один мой покойный приятель…

— А теперь домом завладели вы, — сказала Даша. — Потому что убили вашего приятеля на поединке и воспользовались правом победителя. Верно?

Стужев обернулся и внимательно на нее посмотрел.

— Про меня ходят разные слухи, — медленно проговорил он. — Но я никогда не пользовался правом победителя в столь вульгарном контексте, для обогащения. Я достаточно богат, нет нужды совершать подлости ради денег.

Даша знала, что он врет. Прямо ей в глаза. Глупенькой «Варваре Ухтомской», которая, конечно же, не знает всей подоплеки происходящего и не может уличить его во лжи.

Или… не врет? Она задумалась на мгновение. Возможно ли, что он говорит правду?

Фабини советовал ей никому не доверять. Но разве можно не верить совершенно никому, даже своему сердцу и собственным глазам? Тогда ведь придется признать, что ты вообще ни в чем не уверена, не можешь знать, где верх, где низ. Нужно хоть на что-то опираться в своих рассуждениях. А чтобы хоть на что-то опереться, нужно хоть во что-то верить…

— Тогда отчего же дом вашего покойного приятеля теперь принадлежит вам? — спросила она.

— Это не был его дом, — ответил Стужев. — Я сказал лишь, что он часто бывал здесь. Здесь жила его невеста. Прекрасная девушка, но очень болезненная. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что ей недолго осталось. Но мой друг, поручик Раевич, очень ее любил…

— В самом деле? И за что же?

Стужев внимательно поглядел на нее. Его стараниями дрова в камине все-таки начали разгораться, отчего атмосфера в гостиной стала менее мрачной. Стужев чуть расстегнул мундир, под которым была белая рубашка, и уселся на мягкую шкуру, расстеленную на полу, поодаль от огня.

Даша нерешительно подошла к нему и уселась на край шкуры, не рядом с ним, а на определенном расстоянии.

— А за что люди любят друг друга? — спросил он. — Должно быть, за некоторую общность, которую чувствуют между собой. Иногда даже неосознанно. Они оба были людьми меланхолическими, склонными к грусти и долгим размышлениям. Девушку эту — ее звали Ариной — вероятно, сделала такой болезнь. Раевич же был склонен к этому от природы. И когда они встретились, то сразу почувствовали, что им хорошо друг с другом и грустно друг без друга. Разве так не бывает?

Даша пожала плечами.

— Полагаю, именно так обычно и бывает, — ответила она, стараясь, чтобы ответ прозвучал равнодушно.

— Вот и мне так кажется, — ответил Стужев очень серьезно. — Так или иначе, они очень много времени проводили вместе и чаще всего — в этой самой гостиной. Она не могла часто гулять, от долгой ходьбы у нее кружилась голова и слабели ноги, так что из дома она почти не выходила. Они сидели здесь, беседовали, читали книги. Они не любили говорить о будущем — больше о прошлом. Он сделал ей предложение, она даже согласилась, но когда они говорили об этом, то, казалось, оба чувствовали, что речь идет о чем-то несбыточном. Словно какая-то тень висела над их союзом с самого начала.

— Она умерла, верно?

— Да, разумеется. — Стужев вздохнул, и, кажется, непритворно. — Причем всего за несколько дней до уже намеченной свадьбы. Он был убит горем, часто приходил сюда. Родители девушки, для которых он был уже почти как сын, принимали его, старались утешить. Но однажды он, засидевшись у них допоздна, остался ночевать, а ночью вышел в эту гостиную…

— И что же? — спросила Даша, невольно перейдя на шепот.

— Он встретил здесь ее, — ответил Стужев. — Она смотрела на него из этого зеркала. И он разговаривал с ней.

Воцарилось молчание, Даша оглянулась на зеркало и сглотнула.

— Я это знаю только с его слов, конечно же, — прибавил Стужев. — Но Раевич не был тем человеком, который стал бы выдумывать подобные вещи. Тем более о своей возлюбленной. Даже если это был всего лишь фантом его расстроенного горем воображения, сам он говорил об этом серьезно и искренне.

— И что же? — спросила Даша.

— Он стал чаще бывать здесь. Старался всеми правдами и неправдами оказаться ночью в гостиной, не привлекая внимания хозяев. Мне же рассказывал о том, что они с Ариной много говорят о жизни, вспоминают вечера, которые проводили вместе, и жалеют о несбывшемся. Она рассказывала ему, что там, за гранью, отделяющей жизнь от смерти, все довольно сносно. Только очень скучно и холодно. Во всяком случае, ей без него.

— А вы что ему отвечали?

— А что бы вы ответили? Конечно, я говорил ему, что добром это не кончится, и лучше бы ему было прекратить эти визиты. Не стоит тревожить покой мертвых, даже если они сами не против. Так можно слишком отдалиться от реального мира и самому перейти в область призрачного. Но он меня, разумеется, не слушал.

— Чем же все это закончилось?

— Однажды он пришел ко мне и сказал, что у них намечается «решительное объяснение». Сложно сказать, что именно он имел в виду. Он был чрезвычайно возбужден и говорил довольно невнятно. Признаться, я тогда подумал, что он хочет уговорить девушку оставить его, предоставить ему возможность жить дальше, как обычно люди живут, потеряв близкого человека. Потом он ушел, и больше я его не видел.

— Быть может, он уехал куда-нибудь? — спросила Даша, с неудовольствием почувствовав, что голос ее слегка дрогнул. — Люди, которые переживают потерю, часто стремятся уехать подальше.

Стужев покачал головой.

— Едва ли, — ответил он. — Так или иначе, здесь, в гостиной, нашли его трубку, часы, а также написанную его рукой записку. Начатую, точнее сказать. В ней было всего три слова: «Если это последняя…» Дальше был только росчерк, как будто писавшего вдруг отвлекли. Записка лежала здесь, на полу, возле зеркала.

В комнате наступила тишина.

— Что же хозяева дома? — спросила спустя время Даша.

— Они предпочли переехать в свое имение, в Роцкую губернию. Дом поручили продать, но за хорошую цену его никто не купил, так как слухи по Маринбургу расходятся чрезвычайно быстро, а снижать цену они не желают, люди небогатые, не хотят расстаться с имуществом. Вот так дом и стоит пустым, даже прислуги здесь они не держат, так как за то, чтобы жить здесь, даже сторож дорого возьмет. Ключи есть только у нескольких их доверенных людей, в том числе у меня.

— Вот, стало быть, как вы пользуетесь их доверенностью, — проговорила Даша. — Водите сюда… кого попало.

Она отчаянно храбрилась. Ей хотелось, чтобы Стужев сейчас видел ее не напуганной, а остроумной, но получалось так себе.

— Кого попало я бы сюда не привел, — ответил он и переместился чуть ближе к ней.

— Однако к чему была эта история? — спросила Даша. — Должна же быть в ней какая-то мораль?

— Мораль есть только в сказках, — ответил Стужев, пожав плечами. — В реальности истории просто случаются — и все. Но вывод, который я сам сделал из нее, пожалуй, заключается в том, что есть черта, которую лучше не переходить. Подобно Раевичу, я и сам порой чувствую, что нечто манит меня из-за этой туманной грани. Может быть, поэтому я так часто дерусь на поединках. Мне отчаянно хочется подойти к этой грани поближе и заглянуть за нее.

— Но не переходить, верно?

— Кто знает… — Стужев снова пожал плечами. — Эта грань притягательна. Быть может, за ней даже лучше…

— Только грустно и холодно… — проговорила Даша задумчиво.

Стужев вздрогнул.

— Иногда мне кажется, что я стал подобен Раевичу, — сказал он негромко. — Что меня тоже искушает сама смерть. Явившаяся в образе прекрасной девушки. Вы, случайно, не хотели меня убить?

Теперь пришел черед Даши вздрогнуть.

— Если бы я хотела вас убить, — ответила она, — то пустой дом, конечно же, был бы самым удачным местом для этого.

— Разумеется, — ответил Стужев. — Как и для меня, если бы я решил убить вас.

— Но вы бы предпочли убить меня на дуэли, я полагаю. — Даша усмехнулась, но вышло совсем не весело.

— Я бы предпочел никого не убивать, — произнес Стужев серьезно. — Честь порой обязывает меня к этому, но, поверьте, я не испытываю от этого ни малейшего удовольствия. Что же касается вас, то я чувствую необъяснимую тягу. Нет, наверное, ее можно объяснить, и я даже уже пытался, вы, конечно, помните ту нашу беседу. Но все же есть в этом нечто иррациональное. Я потому и вспомнил Раевича.

— И что же? Я в самом деле представляюсь вам смертью? — спросила Даша.

Не помня себя, она поднялась и сделала пару шагов к нему. Она чувствовала себя сомнамбулой. Или марионеткой, которой кто-то управляет, дергая за ниточки. Но вот ведь что интересно: чародейства она никакого все еще не видела, хотя и пыталась его распознать.

Даша отбросила заколку в сторону, и ее волосы рассыпались по плечам. Отсветы пламени камина играли на них медными бликами. Стужев, кажется, потерял дар речи от этого зрелища.

— Если вы — моя смерть, то я готов умереть прямо сейчас, — только и смог выговорить он.

«А и в самом деле было бы, наверное, очень красиво всадить в него кинжал прямо здесь», — пронеслось в голове у Даши.

Но у нее не было кинжала. Как и не было сил противостоять тому, что с ней происходит.

Она опустилась на колени рядом с ним и потянулась к нему губами. Стужев притянул ее к себе и принялся жарко целовать.

Его пальцы расстегивали на ней мундир, забирались под него, Даша чувствовала его горячие поцелуи на своей шее.

Еще недавно происходящее привело бы ее в ужас, но сейчас она не чувствовала ни страха, ни смущения, только желание, чтобы это продолжалось вечно.

Пылал огонь в камине, и такой же огонь пылал внутри ее. И внутри его тоже — Даша чувствовала это. Чувствовала дрожь его пальцев, прикасающихся к ее телу. Для него это было таким же особенным, как для нее.

Она — его смерть? Да, может быть, где-то в отдаленном уголке сознания она все еще хочет этого. Хочет увидеть раскаяние и смертную тоску в его глазах при взгляде в черный глаз пистолета.

Но не сейчас. Сейчас она хочет чувствовать его страсть. Хочет чувствовать себя желанной. Разве не ради этого люди живут? Почему она должна жить ради мести, а не ради этого?

Ей представилось, что сказал бы ее отец, или Марья Сергеевна, или Соня, если бы узнали, что с ней сейчас происходит. Впрочем, Соня, может быть, и поняла бы. Нет, лучше об этом не думать. Ни о ком из них. Их нет сейчас. Есть только она и он. И прикосновения его бледных пальцев к ее телу во все более немыслимых местах.

Ах!

На секунду повернув голову в сторону, Даша увидела их обоих, обнаженных, отражающихся в старинном зеркале. И как будто в зеркале в это время был еще кто-то. Может быть, даже две фигуры: одна в офицерском мундире, другая — в белом платье. И они смотрели на происходящее с грустной иронией. Впрочем, наверное, это ей все-таки лишь показалось.