Дуэльный сезон

Глава пятнадцатая, в которой героиня витает в облаках

— Вы сегодня еще более рассеянны, чем обычно, — проговорил Фабини с плохо скрываемым раздражением. — Соберитесь. Осталось совсем немного. Если вы раскроете этот прием, то обучение у меня можно считать законченным.

— Как? — спросила Даша, словно проснувшись. — Вы больше ничему не сможете меня научить?

— Именно вас — ничему. — Учитель кивнул. — У вас редкий дар. Я плохо представляю, как с ним работать. Боюсь, вам придется найти другого наставника. Или скорее — наставницу. Вот только я, хоть убейте, не представляю, где вам ее искать.

— Спасибо, — сказала Даша. — Видимо, мне следует найти ее самой. Я не верю, что я такая единственная.

Ее глаза слезились от усилий, и ей в самом деле трудно было сосредоточиться.

Сегодня она практиковалась уже без зеркала. Ей нужно было распознать, что именно в комнате Фабини скрыто иллюзией. Это не были полки с книгами — на сей раз они висели на виду. Он скрыл что-то еще.

Даша ходила из угла в угол, методично осматривая все в комнате. С тех пор как она стала приходить к Фабини, он немного привел свое жилище в порядок. Теперь в его комнате не было ни пыли, ни объедков, ни водочных бутылок.

Наставник и сам выглядел теперь более солидно, его уже нельзя было спутать с лакеем. Что-то появилось в его лице, какой-то блеск в глазах.

Вот только где же он на этот раз спрятал свой секрет? Он не дал даже намека на то, где ей следует искать эту вещь. Так что Даша чувствовала себя сказочной героиней, которой следует найти «то, не знаю что».

Она заглянула уже в каждый угол, приподняла скатерть на столе, рассмотрела внимательно книги на полках. Каждую секунду ей казалось, что вот-вот перед глазами запляшут знакомые зеленые искры. Пару раз она даже как будто их увидела, но это оказалось обманом зрения.

Нетрудно было и обмануться, когда глаза ее слезились, а сердце то и дело замирало: она никак не могла забыть то, что случилось несколько дней назад, в солнечный день на заснеженной улице.

Даже сейчас, когда уже прошло порядочно времени, она могла думать только об этом. Раз за разом воскрешать в памяти его слова, его прикосновения, его губы…

И все же она никак не могла разобраться в том, чего на самом деле хочет. Иногда она мечтала, чтобы то утро никогда не происходило. Чтобы это был лишь сон. В снах можно делать такие вещи, которые не стоит делать наяву. А потом ты просыпаешься, а сон остается просто сном. Его можно вспоминать, но ты не столкнешься с последствиями тех событий, которые в нем видела.

Сон — это обман. Нельзя вечно обманывать саму себя. Однажды придется проснуться.

Обман… но позвольте-ка…

— Здесь нет никакой спрятанной вещи! — проговорила Даша, возмущенно уставившись на Фабини. — Вы меня обманули!

Тот в ответ только похлопал в ладоши, пока Даша смотрела на него, сжав кулаки в белых перчатках.

— Это и был последний урок, — ответил Фабини и развел руками с довольной улыбкой. — И смысл этого урока вот в чем: не полагайтесь чрезмерно на свои способности и на чужие слова. То и другое может обмануть вас.

Он выглядел удовлетворенным собственной проделкой, а Даше очень хотелось кинуть в него чем-нибудь. Например, одной из чародейных книг в черном переплете. Вот чего еще не хватало — водить ее за нос за ее же деньги!

Ей показалось, что даже крыса, которая на сей раз мирно лежала у Фабини на коленях, над ней смеется. Впрочем, возможно, зверек просто чихнул.

— Спасибо, — ответила она, сделав глубокий вдох и успокоившись. — Не столько за этот урок, сколько за все предыдущие.

— Не за что, — ответил Фабини, вздохнув. — Давно у меня не было учеников и не факт, что еще будут. Мне интересно было припомнить…

— Если у меня когда-нибудь будут дети, — сказала Даша, — и если они унаследуют дар, я была бы признательна, если бы их учили вы.

Фабини вдруг отвернулся, и Даше показалось, что он всхлипнул.

— То же самое сказала мне Изольда, — проговорил он. — В последний раз, когда я ее видел.

— Вы… любили ее, верно?

Он кивнул.

— Она была удивительной. Потрясающее сочетание красоты и внутренней силы.

Я не мог рассчитывать на то, что мы будем вместе. Кто я? Изгнанник без родины, жалкий фокусник — если сравнивать с ее даром. Ее могло ждать блестящее будущее. Она хотела отправиться к Разлому, развить свой дар. Она говорила, что, даже если ей суждено умереть, она умрет ради свободы и счастья Империи.

— Она умерла, рожая меня, — проговорила Даша, чувствуя, как перехватывает горло.

— Что ж… есть в этом некоторая ирония…

Они помолчали, не глядя друг на друга.

— Так или иначе, не уверен, что я — лучшая кандидатура учителя для ваших детей, — сказал Фабини. — Да и буду ли я еще жив к тому времени… Что до вашего будущего обучения… Зайдите ко мне, когда будете покидать Маринбург. Я планирую еще поштудировать книги, и, возможно, у меня будет для вас совет.

— А вы думаете, я скоро его покину?

— Такие, как вы, не сидят на одном месте. — Фабини развел руками и улыбнулся.

Даша поклонилась ему и направилась к выходу.

— Ах да, — произнесла она уже в дверях. — Хотела вас спросить напоследок. Если кто-то попытается применить свои чары ко мне… или, быть может, уже применил… как мне это распознать?

— А вы какие чары имеете в виду? — усмехнулся наставник. — Те, которым учу я, или те, которым обучаются на светских приемах?

— Те и другие, — ответила Даша, слегка поморщившись. Ей вдруг привиделось в улыбке учителя нечто неприятное. Как будто он знал о ней и ее миссии больше, чем ему следовало бы.

— Мне кажется, лучший урок на этот случай вы получили сегодня, — заключил Фабини. — Никому не верьте — вот и все.

— Ну что же, прочти нам что-нибудь, — проговорил Стужев, развалившись в кресле.

Они сидели в доме у одного из его приятелей, поручика Пириневского. В богато украшенной гостиной собралась компания аристократов из тех, кто постоянно сопровождал Стужева. Единственной дамой здесь была Даша.

Потрескивали дрова в камине. Шипело разливаемое лакеем шампанское. Мерный гул голосов убаюкивал.

Говорили о военном перевороте в Галльсии, о земельной реформе, о том, как блистала мадам Люке в новой комедии «Цыганский барон».

Даша же украдкой разглядывала интерьер гостиной: подставку с длинными черешневыми мундштуками для трубок, бюсты античных мыслителей на каминной полке, гравюры со сценами битвы при Майергофе.

Кресло Даши стояло рядом с креслом штаб-ротмистра, и по взглядам, которыми время от времени обменивались присутствующие, Даша понимала, что они все интересуются, в каких именно отношениях она со Стужевым находится.

Ну и пусть интересуются! Они явились вместе, но, конечно же, ничего такого, откровенного, выходящего за светские рамки себе не позволяли.

— Я прочту кое-что… навеянное недавними событиями, — ответил поэт, улыбнувшись.

Он поднялся из кресла и начал читать. Чтецом он был мастерским: может быть, даже не менее талантливым, чем, собственно, сочинителем. Заложив пальцы за борт полурасстегнутого фрака и слегка откинув голову назад, он заговорил отлично поставленным голосом, так что казалось, будто стихи льются из него сами собой, будто он их придумывает на ходу, и для него это столь же естественно, как для птицы — ее песня.

Стихи, конечно, были о дуэлях. О том, что именно готовность отдать за свои убеждения жизнь — свою или чужую — делает человека истинным аристократом. О том, что только острие шпаги и пистолетное дуло выявляют истинное лицо человека, срывая с него все разноцветные покрывала, которыми он украшает себя в обычной жизни. И, конечно, о том, что нет занятия, более подходящего для воина, когда он не на войне.

Заканчивалось стихотворение тем, что главная причина, почему дуэли еще существуют и будут существовать вечно, в том, что в мире не переведутся «мужчины, которым совестно таскаться по судам»[1]. Даша на финали слегка поморщилась. Ее покоробило слово «мужчины».

Быстрицкий остановился и перевел дыхание, оглядывая собравшихся с видом акробата, только что преодолевшего пропасть в сотню шагов по натянутой проволоке.

Несколько секунд продолжалось всеобщее восхищенное молчание, нарушаемое лишь треском поленьев в камине. За окном в вихре кружились хлопья снега, похожие на вальсирующие пары.

— Неплохо, неплохо, — произнес Стужев, и Даша почувствовала: все присутствующие ждали, что скажет именно он. — Впрочем, мне кажется, что это все-таки не главное в дуэли. Дуэль существует не только поэтому, и даже не столько.

— А что же главное в дуэли? — спросила Даша.

Ей подумалось, что Стужев сейчас изложит ту же теорию, которую она слышала от него наедине. Что дуэль — это повод проверить, чего стоит человек на самом деле и есть ли у него в груди стальной сердечник. Но Стужев, к ее удивлению, ответил другое.

— Дуэль делает нас теми, кто мы есть, — проговорил Стужев. — Она возвышает дворянство не только над простолюдинами, но и над… да, черт возьми, над государством, над империей, над всем этим. Когда-то этой функцией обладало чародейство, сейчас же многие утратили чародейную силу, но не утратили достоинство! Не утратили древнее право решать конфликты, не прибегая к государевым людям. Нам не только совестно таскаться по судам, мы еще и понимаем, что, отдав имперским судьям право решать наши споры, мы низведем себя до плебса. Нас тогда раздавят, господа. Так выпьем же за то, чтобы мы не дали себя раздавить!

С этими словами он поднял бокал шампанского, который давно держал в руках. Лакей как раз налил всем, пока Быстрицкий читал.

Даша заметила, что некоторые из присутствующих пили с опаской, переглядываясь друг с другом. Она и сама понимала, что речи, которые ведет Стужев, могут навлечь на него беду. Но выпила без трепета, и глоток вышел вдвойне опьяняющим.

— Вы это, молодой человек, так говорите, — раздался от камина надтреснутый голос, — оттого, что вам никогда не приходилось участвовать в нежелательной дуэли.

Голос этот принадлежал отцу хозяина дома. Он единственный из присутствующих был человеком невоенным. Отставной чиновник, он был одет в сюртук и до сих пор наблюдал за беседой молодежи со снисходительной улыбкой. Это был почти совершенно поседевший мужчина с нездоровым желчным лицом. Должно быть, в жизни довольно раздражительный.

— Позвольте узнать, что же именно вы, ваше превосходительство, изволите называть «нежелательной дуэлью»? — спросил его Стужев. В его голосе слышалась насмешка, впрочем очень хорошо скрытая.

— Я изволю говорить вот о какой ситуации, — проговорил старик. — Представим, что однажды вам придется выбирать между честью и чем-то не менее важным для вас. Например, судьба поставит вас на барьер с вашим лучшим другом. И вы будете в точности знать, что друг ваш не будет стрелять в воздух. Что выберете вы?

Стужев хотел было что-то ответить, но Пириневский-старший не дал ему вставить и слова.

— Я знаю, что вы ответите, — проговорил он, все более раздражаясь, — что вы выберете честь. А даже если вы так не скажете… вы все равно ее выберете. Я много в жизни видел таких господ, как вы. Но вот что я вам скажу: однажды жизнь поставит вас в такую ситуацию, что вы скажете мысленно: «Будьте прокляты дуэли! Лучше бы император запретил их вовсе!»

— Не смею спорить с вашим жизненным опытом, — ответил Стужев, а Пириневский только зыркнул на него и отвернулся обратно к камину.

— Старик Пириневский так говорит, потому что сам в юности застрелил жениха своей сестры, — проговорил Стужев шепотом, когда остальная компания занялась каким-то другим разговором. — Причем говорят, что дело было нечисто, и ему тогда даже пришлось уйти с военной службы, дослуживал он уже в статском ведомстве.

— Мне жаль его, — ответила Даша, взглянув на мрачного старика по-иному.

— У каждого из нас на сердце есть свои мрачные тайны, — ответил Стужев, пожав плечами. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что и вы — не исключение.

Даша вздрогнула и посмотрела на него.

— Вы имеете в виду нечто конкретное? — спросила она Стужева, слегка приподняв бровь.

В последнее время она сама себя не узнавала. Откуда в ней взялась эта легкость в обращении, и в особенности с мужчинами? Словно кто-то стоял у нее за плечом и подсказывал, как себя вести, как Фабини во время их занятий с зеркалом.

— Что вы, — ответил он с многозначительным выражением лица. — Разумеется, я ни на секунду не усомнюсь в вашей искренности. Но бывают ведь и такие тайны, которых человек сам о себе не знает. Мне отчего-то кажется, что у такой таинственной особы, как вы, они непременно должны быть.

— Если они и есть, — ответила Даша, — для вас же было бы лучше их не раскрывать.

— Почему же?

— Потому что тогда станет неинтересно. Вы же сами недавно жаловались мне, что никак не способны удовлетвориться женщиной, лишенной покрова тайны. К чему же лишать его меня? Нет, я не о себе беспокоюсь, но, срывая этот покров с каждой встречной девушки, как бы вам самим не оказаться в вечном одиночестве?

Стужев в ответ рассмеялся.

— Что это вы так озабочены тем, чтобы я не остался в одиночестве? — спросил он. — Нет, это, конечно, очень мило с вашей стороны, но…

Однако в этот момент разгорелся какой-то спор между Быстрицким и еще одним гостем, поэтом амбициозным, но куда менее известным. Тот взялся критиковать последнюю поэму Быстрицкого, а это было делом опасным, особенно во время Дуэльного сезона.

— Ничего, — ответил Быстрицкий. — Не нравится вам эта поэма, так я нынче работаю над другой. И вот это будет настоящее новое слово, которое будут читать от Цзелиня до анжуйских берегов!

— И о чем же она будет? — спросил его соперник с плохо скрываемым скепсисом.

— О событиях нынешнего Дуэльного сезона, конечно же, — сказал Быстрицкий. — Разве вам не кажется, что он в этом году совершенно сумасшедший? Будет о чем рассказать.

А надо отметить, что Дуэльный сезон в Маринбурге выдался действительно богатым на события. Неделю назад, к примеру, состоялась неслыханная шестерная дуэль, в которой после участников дрались две пары их секундантов, а несколькими днями ранее двое уланов дрались на саблях, а затем оба применили чародейство, так что даже секунданты не успели сообразить, кто из них нарушил условия дуэли первым.

Сейчас оба сидели под арестом, а их секунданты, распорядитель и командование затеяли суд чести, да так и не разобрались в деле, и все неуклонно шло к тому, что теперь уже кто-нибудь из них кого-нибудь вызовет. Если, конечно, не вмешаются власти, но они во время сезона предпочитают не влезать, потому что того и гляди тоже можно на вызов нарваться.

На фоне всего этого история Даши уже не казалась чем-то фантастическим, и о ней уже говорили меньше. Ей это даже нравилось — хватит ей быть в центре внимания. Не для того она в Маринбург приехала.

— Интересно, интересно, — с профессиональной ревностью проговорил поэт. — Но каков же будет сюжет? Сюжет-то какой?

— Эге, дружище, все вам расскажи! — Быстрицкий погрозил пальцем. — Чтобы вы все у меня украли! Нечего! Когда напишу, тогда и узнаете.

— Ну хотя бы в общих чертах!

— Да отстаньте вы, пока я вас на поединок не вызвал, честное слово! Почем я знаю, какой будет сюжет! Сезон-то еще не кончился! Я уверен, что все самое интересное впереди! Вот вы как думаете, Варвара Николаевна?

Он тепло улыбнулся Даше. Она заметила, что на протяжении всего вечера Быстрицкий постоянно адресуется к ней и вообще ведет себя так, словно она ему небезразлична.

Дашу это немного волновало, в основном из-за того, что Стужев будто бы этого совершенно не замечал и смотрел на происходящее со своей обычной холодной отстраненностью.

Даша ответила, что, по ее мнению, чудес уже произошло достаточно и нынешний Дуэльный сезон уже ничем не удивит.

Быстрицкий покачал головой и хотел что-то возразить, но его опять отвлек конкурент, начавший что-то с жаром доказывать.

— Здесь становится скучно, — тихо проговорил вдруг Стужев. Казалось, он едва сдерживает зевоту.

— Что же вы предлагаете? — спросила она.

— Мое предложение очень простое, — проговорил Стужев. — Давайте сбежим отсюда. Ничего интересного тут уже не будет. Еще пара бокалов шампанского, и они перейдут к скучному разбору метафор и эпитетов. Остальные, глядя на них, плюнут и разбредутся играть в карты, а старик Пириневский вообще захрапит в своем кресле.

— Но куда же бежать? — спросила Даша.

За окном уже сгустился зимний вечер. Ветер бросал в окно пригоршни снежных хлопьев.

— Я знаю одно место, — ответил Стужев с загадочной улыбкой. — Мне кажется, оно вам понравится.

— Ну что же, — Даша почувствовала, как ее сердце забилось в тревожном предвкушении, — тогда бежим.