Баронство в подарок (СИ)

Глава 36

Уроки истории Аджарии стали для меня погружением в иную реальность. Магистр Ориан, оказавшийся не только теоретиком магии, но и блестящим историком, рисовал картины, от которых захватывало дух. Я слушала о древних временах, когда магия силы была дикой и неуправляемой, а первые маги-практики, которых здесь называли «Архитекторы», не покоряли природу, а учились слышать ее ритм и встраиваться в него.

— Мы не стремились возвыситься над миром, мадам ван Дромейл, — объяснял Ориан, его пальцы заставляли плыть в воздухе голограммы древних городов, гармонично вписанных в ландшафт. — Мы стремились стать его частью, но частью осознающей. Наша магия — это не жезл, поражающий молнией. Это… дирижерская палочка, помогающая вселенной звучать в унисон.

Я сравнивала это с историей Земли, с ее бесконечными войнами, борьбой за ресурсы, медленным, кровавым путем научного прогресса. Здесь же технологический и магический скачок произошел на основе философии единства. Они не сжигали леса для постройки заводов; они учили деревья расти так, чтобы их древесина была прочнее стали. Они не рыли ямы для шахт; они просили землю поделиться своими богатствами, и земля отвечала. Это была не пасторальная идиллия, а высочайшая форма коэволюции.

Но настоящий шок я испытала на занятиях у доктор Лиллы. Мы изучали строение клетки, и она показала мне не рисунки в книге, а живую, пульсирующую голограмму, где можно было увидеть, как магически усиленные ферменты расщепляют вирус или как лучи целебного света стимулируют регенерацию тканей.

— Большинство болезней, известных в ваших землях, будь то чахотка или кровавая лихорадка, мы научились останавливать на клеточном уровне, — спокойно констатировала Лила. — Хирургия? Мы оперируем на энергетическом уровне, иссекая болезнь, не повреждая плоть. Антибиотики? Мы создаем целевые магические коктейли, которые атакуют только патоген, не вредя полезной микрофлоре.

Я сидела, ошеломленная, и вспоминала роддом, вспоминала инфекционные бараки в Силесте, вспоминала лица женщин, умиравших от родильной горячки, и детей, которых косила дифтерия. Вспоминала свой собственный арсенал земного врача — стерилизацию, сульфаниламиды, наркоз. Все это казалось таким примитивным, таким варварским на фоне изящной магической медицины Аджарии. Они не лечили симптомы. Они переписывали саму программу болезни. В некоторых областях — особенно в генетике и клеточной регенерации — они ушли так далеко, что мне, человеку из мира МРТ и трансплантологии, было трудно в это поверить.

Но главное открытие ждало меня на занятиях магией. Ориан, как и обещал, начал с диагностики моего потенциала. Он принес странный прибор, похожий на сферу из жидкого хрусталя, и попросил меня сосредоточиться.

— Я не знаю, как, — честно призналась я. — В Силесте это происходило спонтанно. От страха или гнева.

— Страх и гнев — плохие советчики, — покачал головой Ориан. — Попробуйте вспомнить момент полного спокойствия. Момент, когда вы чувствовали себя в гармонии с собой.

Я закрыла глаза и вопреки ожиданиям вспомнила не Рокорт. Я вспомнила вечер в своем кабинете, вкус аджарского чая, свет ламп на столе и тихую шутку Эвана, от которой мне стало тепло и спокойно. Я вспомнила чувство, что я на своем месте.

Хрустальная сфера в руках Ориана вспыхнула. Сначала мягким серебристым светом, затем он заструился, заиграл всеми цветами радуги, и, наконец, из центра сферы ударил ослепительный белый луч, такой яркий, что пришлось зажмуриться. Прибор издал пронзительный, тревожный звон.

Я открыла глаза и увидела бледное лицо мага. Он смотрел на сферу, потом на меня, с неподдельным благоговейным ужасом.

— Мадам… — его голос дрогнул. — То, что я вижу… Этого не может быть. У женщин… то есть, я хочу сказать…

В этот момент дверь в учебный кабинет открылась. На пороге стоял Эван, привлеченный, видимо, звуком прибора. Его взгляд перескочил с ослепительно сияющей сферы на потрясенного Ориана, а затем на меня.

— Что происходит? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога.

Ориан, все еще не в силах вымолвить слово, просто показал на сферу. Свет понемногу угасал, но отзвук его мощи еще витал в воздухе.

— Месье ван Дромейл, — наконец выдохнул маг. — Дар мадам… Он не просто есть. Он… фундаментален. Чистейшая магия силы, без каких-либо примесей. Такой мощью обладают лишь легендарные Архитекторы прошлого. Но она абсолютно дика, неогранена. Ее нужно учить. Немедленно и очень осторожно. Без контроля такая сила… — он умолк, но все поняли и без слов.

Эван подошел ко мне. Он смотрел на меня не с испугом, а с тем же восхищением, что и Ориан, но в его глазах читалась и твердая решимость.

— Я понимаю, — тихо сказал он магу. — Организуйте все, что необходимо. Лучших учителей, самые безопасные лаборатории. Деньги не имеют значения.

Ориан, все еще потрясенный, кивнул и поспешно удалился, бормоча что-то о «пересмотре всех теорий».

Когда мы остались одни, Эван повернулся ко мне.

— Ну что, Гайдэ, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряженной. — Кажется, вы не только блестящий управленец и студент-медик, но и живое воплощение силы, способной перевернуть мир. Не скучно с вами.

Я смотрела на свои руки, которые только что, сами того не ведая, заставили сиять магический артефакт. Во мне не было страха. Был лишь жгучий, неутолимый интерес. Еще одна граница, которую предстояло пересечь. Еще одна тайна, которую предстояло разгадать.

— Обещайте мне одно, Эван, — сказала я, поднимая на него взгляд.

— Что?

— Обещайте, что вы не позволите им превратить меня в очередной экспонат для изучения. Я хочу учиться, а не быть подопытной.

Он посмотрел на меня серьезно, и вся его обычная легкость куда-то испарилась.

— Клянусь вам этим, — он положил руку на сердце в том самом аджарском жесте, который когда-то учил меня. — Вы будете ученицей, а не образцом. Ваша сила — это ваше достояние. И ваша ответственность. Я помогу вам с первым. Со второй… — он усмехнулся, — со второй, я думаю, у вас и так все в порядке.

И в тот момент я поняла, что наша фиктивная шестимесячная сделка обернулась чем-то бесконечно более сложным и глубоким.

Приглашение, доставленное на серебряном подносе, было не просто куском плотной бумаги с вензелем. Это был тонкий кристаллический планшет, на поверхности которого переливался и складывался в узоры герб Императорского Дома Аджарии. Он светился мягким теплом и почти что пульсировал в руках, словно живой. Внутри, изящными аджарскими письменами, было указано: «Их Императорские Величества приглашают лорда Эвана ван Дромейла и мадам Гайдэ ван Дромейл на торжественный прием по случаю Звездного Равноденствия».

Я положила планшет на стол, чувствуя, как ладони становятся влажными. Это был не просто светский раут. Это был экзамен. Выход в высший свет в качестве супруги племянника императора. И я, бывший судмедэксперт из силестанской глубинки, не имела права ударить в грязь лицом. Не ради Эвана, не ради его репутации, а ради самой себя. Чтобы доказать — себе и всем — что я не случайная попутчица в его жизни, а человек, достойный стоять рядом.

Мой ужас, кажется, был так ясно написан на лице, что Эван, заглянувший ко мне, тут же разразился смехом.

— Ну что, моя ученая супруга, вид у вас такой, будто вас пригласили не на бал, а на препарирование к самому Императору. Расслабьтесь! Там будут еда, выпивка и куча скучающих аристократов, с которыми можно обменяться парой ничего не значащих фраз. Все как везде, только побогаче.

— Для вас это привычно, — парировала я, сжимая в руках злополучный кристалл. — А для меня это поле боя, на котором я ни разу не сражалась.

— И потому вы уже проиграли, — неожиданно серьезно сказал он. — Не сражайтесь. Будьте собой. Умной, остроумной и невероятно собранной женщиной, которую я имею честь называть своей женой. Этого будет более чем достаточно.

Но я не могла положиться только на его уверенность. К счастью, на помощь пришла Агнес. Узнав о приеме, она превратилась в самого строгого генерала, готовящего солдата к параду.

— Никаких силестанских реверансов, дорогая! — говорила она, заставляя меня отрабатывать легкий, почти невесомый аджарский поклон-кивок, сопровождаемый жестом руки у сердца. — Здесь это сочтут за проявление подобострастия. Ты — равная. Помни это.

Она диктовала мне имена и титулы самых влиятельных гостей, заставляя заучивать, как таблицу Менделеева.

— Видишь седовласого мужчину с орденом Солнечного Крыла на груди? — листая галографические изображения на магическом планшете, говорила она, — Это лорд Хаким, министр магических инфраструктур. С ним нужно говорить о стабильности энергосетей. А вот эта дама в синем — леди Захра, глава медицинского совета. Ее конек — этика применения магии в генной инженерии. Блесни парой терминов, и ее расположение тебе обеспечено.

Я слушала, запоминала, повторяла. Это напоминало подготовку к сложнейшему допросу, где цена ошибки — не проваленное дело, а социальная смерть.

Вечером дня приема, когда я уже облачилась в невероятное платье из ткани, меняющей цвет от глубокого сапфирового к серебристо-лиловому, Эван снова заглянул в мои апартаменты. Он был облачен в строгий, но безупречно сидящий парадный мундир цвета ночи с тонкой серебряной вышивкой.

— Выглядите… соответственно, — оценивающе кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило меня покраснеть. — Готовы покорять моего дядюшку?

— Готова не опозорить вас, — поправила я его.

— О, со мной все в порядке, мой позорный фонд и так переполнен, — он беззаботно махнул рукой. — Главное — держаться рядом со мной, улыбаться и не пытаться украсть ложку. Шучу! Ложки там тоже магические, сами к вам в руку попрыгают.

И вот мы в Императорском дворце. Если особняк Ван Дромейлов поражал изящной технологичностью, то дворец ослеплял чистотой магии. Здесь не просто горел свет — здесь текли реки из застывшего света, образуя арки и колонны. Музыка не просто звучала — она рождалась из колебаний воздуха, создаваемых невидимыми вибрациями. Воздух был густым от ароматов, которые не пахли, а… ощущались на языке, как вкус.

Император, немолодой мужчина с мудрыми, усталыми глазами, принял нас с вежливым, но отстраненным интересом. Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, и я почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к своему сознанию — вежливый, но безжалостный досмотр. Я встретила его взгляд, не опуская глаз, и мысленно выстроила самую простую, непробиваемую стену — образ поля, залитого солнцем. Прикосновение исчезло, и в глазах императора мелькнуло легкое удивление, почти одобрение.

Потом начались танцы. Первый танец, как и полагалось, я разделила с Эваном. Его рука была твердой на моей талии, пальцы сцеплены с моими. Мы двигались в такт музыке, и он что-то говорил, шутил, но я почти не слышала. Все мое внимание было поглощено странным напряжением, что витало между нами. Это было не неловкость, а что-то острое, почти электрическое. Каждое прикосновение, каждый взгляд, брошенный на меня поверх голов других гостей, отзывался легким током по коже. Он был близко, так близко, что я чувствовала тепло его тела, и это рождало не страх, а странное, щемящее волнение.

Затем ко мне подошел Райен. Он поклонился с безупречной, холодной формальностью.

— Мадам, позвольте?

Я кивнула, и его рука легла на мою талию. Там, где рука Эвана была живой и теплой, его прикосновение было прохладным и абсолютно нейтральным. Мы закружились, и я почувствовала разницу. С Эваном танец был диалогом, пусть и напряженным. С Райеном — это был безупречно исполненный ритуал. Его движения были точными, выверенными, он вел меня с абсолютной уверенностью, но между нами лежала ледяная пустота. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, его лицо было бесстрастной маской. Я была для него не женщиной и даже не невесткой, а просто элементом протокола, который нужно корректно провести по паркету. Холод исходил от него волнами, и к концу танца мне захотелось накинуть на плечи шаль, хотя в зале было тепло.

Возвращаясь к Эвану, я поймала его взгляд. Он был пристальным и каким-то… оценивающим. Словно он тоже чувствовал эту разницу и пытался ее понять.

— Ну что? — спросил он, когда я снова оказалась рядом. — Выжила?

— Едва, — выдохнула я, чувствуя, как странное напряжение между нами снова нарастает. — Ваш брат… он как ледник. Красиво, мощно, но замораживает все вокруг.

Эван усмехнулся, но в его гладах не было веселья.

— Да, он мастерски умеет создавать атмосферу вечной зимы. Но вас, кажется, не так-то просто заморозить. — Он взял мою руку, и его пальцы снова обожгли мне кожу. — Пойдемте, представлю вас кое-кому еще. Наш министр магии просто обожает умных женщин. Особенно тех, кто способен заставить диагностическую сферу сиять, как малое солнце.

И снова это странное, щемящее чувство в груди. Страх прошел. Осталось лишь это — настороженное, живое любопытство и осознание, что фиктивный муж, стоящий рядом, вызывает куда более реальные и сложные чувства, чем все остальное в этом волшебном, но холодном дворце.

После бала что-то изменилось. Тот наэлектризованный танец, это странное напряжение, витавшее между нами в бальном зале, не исчезло. Оно вернулось с нами в особняк, невидимое, но ощутимое, как запах грозы перед дождем. И я поняла, что больше не могу терпеть эту стену из шуток и легкомыслия, за которой Эван прятался.

Он стал приходить ко мне в кабинет еще чаще, но теперь его визиты были лишены прежней беззаботности. Он по-прежнему шутил, но шутки его стали острее, с горьковатым привкусом. Он приносил книги по магии, о которых мы спорили до хрипоты, и его ум, всегда скрытый под маской шута, проявлялся во всей своей блестящей, проницательной мощи. Он мог часами объяснять мне сложнейшие теории энергетических потоков, и в эти моменты его глаза горели настоящим, неугасимым огнем.

Как-то вечером, после особенно жаркого спора о природе магического резонанса, я не выдержала.

— Знаешь, Эван, — сказала я, откладывая в сторону испещренный заметками кристаллический планшет. — Мне жаль, что ты так редко показываешь это.

— Что именно? — он поднял на меня брови, посасывая свой аджарский травяной напиток из хрустальной колбы.

— Свой ум. Свою… настоящую сущность. Не того вечного шута, каким ты любишь казаться. Ты невероятно умен, и ты… добр. Не смотри на меня так! — добавила я, видя его скептическую ухмылку. — Ты проявил ко мне такую доброту, какую я мало от кого видела в жизни. Ты спас меня. И не по контракту. Ты мог бы найти десяток способов решить проблему без брака, но ты выбрал этот. Почему?

Он отставил колбу, и его лицо стало напряженным. Он смотрел куда-то мимо меня, в сияющие огни ночного Аль-Шарифа за окном.

— Доброта? — он фыркнул, но в звуке не было веселья. — Гайдэ, милая, ты путаешь доброту с чувством долга перед тетей Агнес и… определенным профессиональным интересом. Увидеть, как уникальный экземпляр выживает в новой среде. Это же так увлекательно.

— Перестань, — тихо, но твердо сказала я. — Я не «уникальный экземпляр». И я не верю, что ты так ко мне относишься. Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю.

Он резко повернулся ко мне, и в его гладах вспыхнула настоящая, не прикрытая шутками боль.

— И что же ты там видишь, Гайдэ? — его голос прозвучал низко и резко. — Что ты можешь разглядеть за этой уродливой физиономией, кроме жалости и желания поскорее отделаться?

Я отшатнулась, словно он ударил меня.

— Какой уродливой? О чем ты?..

— Не притворяйся! — он встал, и его тень накрыла меня. — Я не слепой. Я видел, как ты смотрела на него. На балу. Да и всегда. Холодный, идеальный, несгибаемый Райен. Это он твой тип, да? Сильный, молчаливый, без изъянов. — Он провел пальцем по своему шраму, и жест этот был полон такого горького самоосмеяния, что у меня сжалось сердце. — Так что не трать на меня свои комплименты, дорогая. Не беспокойся, я все понимаю. Я знаю, тебе нравится молчаливый тип. И я… я не буду мешать. Контракт есть контракт. Через пару месяцев ты получишь развод и сможешь вздыхать по нему сколько угодно.

Он произнес это с своей обычной насмешливой интонацией, но каждое слово было обожжено болью. Он смотрел на меня, и за маской шута был израненный, уверенный в своей ненужности человек, который давно смирился с тем, что его могут принимать только за пустую оболочку или как временную замену.

Я сидела, ошеломленная, не в силах вымолвить ни слова. Вот откуда ветер дул. Вот эта стена, которую он возводил между нами. Он был убежден, что я влюблена в Райена. Он видел наше деловое партнерство, нашу вынужденную близость во время подготовки к продаже Рокорта, и принял это за нечто большее. А свой шрам, свою легкомысленную маску он считал непреодолимым барьером.

— Эван… — наконец прошептала я. — Ты не понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю! — перебил он, и его голос сорвался. Он резко развернулся и направился к двери. — Удачи с учебой. И… не переживай. Все скоро закончится.

Дверь закрылась за ним, оставив меня в оглушительной тишине. Я смотрела на пустую хрустальную колбу, на его незаконченный напиток, и внутри все переворачивалось. Он ревновал. Он страдал. И все это время, пряча свою боль за улыбками и шутками, он был уверен, что я люблю другого.

Я подошла к окну, обхватив себя за плечи. Холодное стекло не могло остудить жар, разливавшийся по моим щекам. Я думала о Райене — о его холодной расчетливости, его отстраненности. Да, он был впечатляющим. Как впечатляет идеально отлаженный механизм. Но он не согревал. Он не заставлял мое сердбиться чаще от одной лишь улыбки.

А Эван… Эван со своими дурацкими шутками, с своим умом, который он так тщательно скрывал, со своей добротой, которую отрицал… Он стал для меня тем светом в окне, тем якорем в этом новом, ослепительном мире. И он даже не догадывался об этом.

Стена между нами оказалась не просто маской. Она была построена из его собственных комплексов и моей неспособности разглядеть человека за вечным шутовством. И теперь я понимала — чтобы достучаться до него, одних слов будет мало. Шутки кончились. Пришло время действовать.