Баронство в подарок (СИ)

Глава 21

Солнце уже коснулось вершин синехвойных пихт, отбрасывая длинные, расползающиеся тени. Мы возвращались в Рокорт, усталые, но довольные. Элла тихо напевала себе под нос, перебирая купленные ленты, стражники перебрасывались негромкими шутками, обсуждая ярмарочные диковинки. Я ехала чуть впереди, обдумывая увиденное и строя планы. Покой был обманчив.

Атака была стремительной и глупой. Из придорожных зарослей высыпало пятеро. Не организованные наемники, а оборванцы с остервенелыми, голодными лицами. Их оружие было жалким: два зазубренных ножа, дубина с гвоздем, да пара самодельных копий. Они перекрыли дорогу, и самый крупный из них, с шрамом через глаз, сипло крикнул:

— Коней и кошельки! Быстро, и живота лишим!

Хаггар и его люди даже не сговариваясь. Мечи с лязгом вышли из ножен. Ящера моего вздыбился, фыркая от испуга. Я инстинктивно схватилась за свой тренировочный клинок, всегда висящий у седла. Мысль о том, чтобы использовать магию, даже не возникла — времени не было, только мышечная память и адреналин.

— Элла, на землю! — крикнула я, спрыгивая с ящера и становясь в боевую стойку, которую оттачивала с Келвином сотни раз.

Бой был коротким и жестоким. Мои стражники были профессионалами, закованными в кожу и сталь. Против голодных оборванцев они были как бульдоги против шавок. Один из нападавших бросился на меня, видимо, решив, что я — слабое звено. Его дубина с гвоздем свистнула в воздухе, но я успела отскочить, и деревянный клинок Келвина со всей силы треснул его по запястью. Кость хрустнула, дубина полетела в сторону. Он завыл от боли и удивления.

Через минуту все было кончено. Двое нападавших лежали без движения, сраженные ударами стражников. Остальные трое, включая того, с перебитой рукой, были сбиты с ног и обезоружены, прижаты к земле. Шрамый, их предводитель, хрипел под коленом Хаггара.

— Ублюдки! — рычал капитан стражи. — Сунулись к баронессе!

Я подошла ближе, все еще сжимая рукоять меча. Сердце колотилось, но разум был холоден. Я смотрела на этих людей. Они были грязные, истощенные, в их глазах читался не расчет бандитов, а отчаяние загнанных зверей.

— Кто вы? — спросила я ровным, негромким голосом.

Шрамый плюнул в мою сторону, но Хаггар сильнее нажал коленом, заставив его захрипеть.

— Никто мы! Хотели поесть, вот и все!

— Врешь, — парировала я. — Голодные люди воруют кур или просят милостыню. Нападать на вооруженный отряд — это самоубийство. Вы либо отчаянные глупцы, либо беглецы. Говори. Откуда?

Один из других, помоложе, с трясущимися руками, не выдержал.

— С севера... из графства Ульрих... Бежим...

— От чего бежите? — настаивала я.

— От голода! От налогов! — выкрикнул юноша, и в его голосе прорвалась настоящая, неподдельная боль. — Сеньор забрал последнюю скотину, урожай весь... Кто мог — ушел в разбойники, а мы... мы просто хотели уйти куда подальше, работу найти... Три дня не ели... Увидели вас, подумали, богатые господа...

История была банальной и оттого еще более горькой. Не чудовища, не закоренелые преступники. Обычные крестьяне, доведенные до отчаяния жадностью своего сеньора. Та самая ситуация, которую я так боялась когда-то увидеть в Рокорте.

Хаггар посмотрел на меня.

— Приказ, барышня? Обычно за разбой на дорогах — виселица. Быстро и наглядно для других.

Я видела, как побелели лица пленных. Юноша закрыл лицо руками.

Виселица... Простое, быстрое решение. Устрашить потенциальных последователей. Избавиться от проблемы. Но я смотрела на их худые, изможденные тела и вспоминала лица своих крестьян два года назад. Такие же отчаянные, такие же безнадежные.

— Нет, — тихо, но четко сказала я. Все стражи повернулись ко мне. — Виселица — это слишком легко для них. Они хотели есть? Хотели работы? Хорошо. Они ее получат.

Я подошла к шараму, все еще лежащему в грязи.

— Вы совершили нападение на дворянку. По закону, ваша жизнь принадлежит мне. Я могла бы ее забрать. Но я даю вам шанс. Шесть месяцев. Шесть месяцев каторжного труда на строительстве дорог в моем баронстве. Вы будете есть — скудно, но регулярно. Вы будете работать — до седьмого пота. Вы будете охраняться. Попытка побега будет расценена как отказ от моего милосердия и караться смертью на месте. Если за шесть месяцев вы проявите себя с лучшей стороны и не доставите проблем, ваше наказание будет считаться отбытым. После этого вы сможете уйти. Или... остаться в Рокорте как вольные работники, если найдете себе применение. Выбирайте. Работа или виселица. Сейчас.

В глазах шрамового бушевала война — гордость и ненависть против инстинкта выживания. Он посмотрел на своих товарищей, на юношу, который смотрел на него с мольбой.

— Работа... — просипел он наконец, опуская голову.

— Хорошо, — я повернулась к Хаггару. — Разоружить их, перевязать раны. Связать и посадить на повозку. С этого момента они — каторжане. Первый же срыв — ваша воля, капитан.

Хаггар кивнул, в его взгляде читалось одобрение. Он был солдатом и ценил прагматизм. Смерть этих людей не принесла бы баронству ничего, кроме лишних тел. А рабочие руки были всегда нужны.

Мы двинулись дальше, теперь уже в полном молчании. Элла с опаской поглядывала на пленных, притихших на повозке. Я ехала впереди, и мысли мои были тяжелы. Я только что впервые вынесла судебный приговор. Я распорядилась судьбами людей. Я спасла их жизни, но отняла свободу. Было ли это милосердием? Или просто другой, более выгодной для меня формой жестокости?

Но я вспоминала дороги, которые нужно было мостить, и поля, которые нужно было засевать. Я вспоминала принцип, усвоенный еще на Кубани: сломанную лошадь не добивают, а лечат и снова ставят в упряжку. Возможно, эти люди были сломанными лошадьми. Я дала им шанс. А что они сделают с этим шансом — покажет время.

Эта встреча стала для меня суровым напоминанием. Процветание Рокорта было хрупким. За его пределами бушевали бури, рождающие отчаяние и насилие. И чтобы защитить то, что я построила, мне приходилось принимать трудные, неоднозначные решения. Решения правительницы, а не просто сострадательной женщины. Я больше не могла позволить себе роскошь видеть во всем только черное и белое. В мире, где я оказалась, все оттенки были серыми.