Баронство в подарок (СИ)

Глава 12

Зима сжимала баронство в ледяной хватке, но внутри меня горел огонь, подпитываемый крошечными, но зримыми успехами. Увиденное в деревнях не давало мне покоя. Одних печей, пусть и эффективных, было мало. Людям нужна была еда. И топливо. И надежда.

Я изучила замковые запасы. Амбары, охраняемые стражниками Торвальда, ломились от зерна, запасенного на годы вперед. В то время как в деревнях ели лепешки из лебеды и коры. Это было не просто расточительство. Это было преступление.

Составив отчет о «возросшей лояльности крестьян благодаря инициативам старост», я вписала в него смелое предложение: выделить из запасов зерно по норме на каждую душу, «дабы укрепить здоровье населения перед весенними работами и предотвратить голодные бунты». Я представила это как меру экономической безопасности, и, к моему удивлению, управляющие, уже вкусившие плоды моих предыдущих «советов», не стали сильно возражать. Угроза бунта была понятна всем.

Впервые за много лет обозы с зерном потянулись из замка в деревни. Я сама присутствовала при его распределении, следя, чтобы старосты не обманывали односельчан. Я видела, как в глазах людей, получавших свой паек, загоралась не просто надежда, а что-то большее — вера в то, что о них помнят.

Следующим шагом стал указ — нет, не указ, а «разумное распоряжение господина Регента», разрешающее охоту в лесах баронства в определенные дни. Конечно, с условием сдачи десятой части добычи в замок. Это было минимальной платой, но давало людям доступ к мясу. Лес, бывший раньше лишь источником страха и запрета, теперь стал кормильцем.

Эффект не заставил себя ждать. Уже через несколько недель Элла, вернувшись из деревни, где жила ее семья, с восхищением рассказывала:

— Барышня, вы не поверите! У людей на щеках румянец появился! Дети не плачут от голода. И печи эти ваши... у нас дома теперь так тепло, что мать даже прясть по вечерам может, не боясь, что пальцы окостенеют.

«Ваши печи», — пронеслось у меня в голове. Слух делал свое дело.

Но я смотрела дальше, на весну. Сытой зимой баронство не поднимешь. Нужен был план по увеличению доходов. Изучая старые записи и беседуя с Магистром Орвином, я наткнулась на упоминание о «северном шелке» — прочных волокнах, которые добывали из стеблей дикого льна, росшего на северных склонах наших холмов. Промысел этот был заброшен десятилетие назад из-за нерентабельности.

Я пригласила к себе нескольких старейшин из деревень.

— Господин Регент поручил мне узнать, — начала я, разложив перед ними образцы волокна, — помнит ли кто-то из стариков, как обрабатывали этот лен? Говорят, ткани из него получались прочные, не боятся влаги.

Старики загалдели, вспоминая. Да, помнят! Деды рассказывали! Но дело это хлопотное, а покупали его за копейки...

— А если наладить его производство не для себя, а на продажу? — осторожно спросила я. — Герцог Лангранский строит флот, ему нужны прочные канаты и парусина. Я уверена, мы могли бы договориться о поставках. Это дало бы работу женщинам и старикам, пока мужчины в поле.

Идея была встречена с энтузиазмом. Люди устали от безысходности. Им нужен был не просто паек, а возможность заработать самим.

Позже тем же вечером я зашла в покои Торвальда. Он лежал, уставившись в потолок, его тело было неподвижно, но глаза, казалось, впитали в себя всю ярость мира. Я села рядом.

— Ваши леса теперь кормят людей, — тихо сказала я. — Ваше зерно согревает их желудки. А весной они начнут ткать «северный шелк» на продажу, пополняя вашу же казну. Странно, не правда ли? Ваше баронство начинает оживать именно тогда, когда вы перестали им управлять.

Он не мог ответить. Но по напряжению его взгляда я поняла, что он слышит и понимает каждое слово. Понимает, что его тюрьма — не только физическая. Он заперт в клетке из собственного бессилия, вынужденный наблюдать, как все, что он пытался подавить, расцветает под руководством той, кого он считал никем.

Выйдя от него, я почувствовала тяжелую усталость. Но это была усталость каменщика, видящего, как растет возводимая им стена. Стена против голода, против отчаяния, против воли таких, как Торвальд. И каждый мешок зерна, каждая сложенная печь, каждый воодушевленный взгляд крестьянина были еще одним кирпичом в ее основании.

Весна медленно, но верно отвоевывала у зимы пядь за пядью. Снег на полях осел, обнажив пожухлую траву и грязь. С улучшением питания людей я обратила внимание на другую насущную проблему — скот. Огромные волороги, способные давать молоко и мясо, которые могли бы стать настоящим богатством баронства, выглядели такими же тощими и угнетенными, как и крестьяне до введения моих «реформ». Их кормили чем попало, запасов сена на зиму не хватало, и к весне животные были на грани истощения.

Как-то раз, инспектируя скотный двор вместе с новым управляющим — человеком, назначенным еще Торвальдом, но уже начавшим смотреть на меня с растущим уважением, — я сделала озабоченное лицо.

— Смотрите, как они слабы, — вздохнула я, глядя на выпирающие ребра волорогов. — Боюсь, к лету молока не дождемся. Жаль, что нет способа заготовить сочный корм на зиму получше.

Управляющий, Бертольд, мрачно кивнул.

— Сено — оно сухое, питательности мало. А что поделаешь...

Я притворно задумалась, глядя в пространство.

— Знаете, мне это напомнило... Моя няня, она была с юга, из-за границ Аджарии, часто рассказывала странные вещи. Говорила, что у них там умеют... как бы это сказать... «квасить» траву. Закладывают ее в ямы, плотно утрамбовывают, и она не гниет, а становится сочной, как свежая, и звери от нее сил набираются. Считала это бабушкиными сказками...

Я произнесла это максимально небрежно, как бы вспоминая что-то давно забытое и несерьезное. Но Бертольд, человек практичный, уловил суть.

— Квасить траву? — переспросил он, нахмурив лоб. — Это как капусту? И она не сгниет?

— Няня говорила, что нужно без воздуха, и чтобы сок пошел... — я сделала вид, что с трудом припоминаю. — Кажется, она даже рецепт закваски какой-то упоминала... Из ржаной муки, воды и соли, что ли... Все это казалось мне такой ерундой...

Я «смутилась» и замолчала, давая ему переварить информацию. Принцип силосования был прост, но в этом мире, очевидно, неизвестен. Мне нужно было не изобретать его, а «вспомнить» как старинный, забытый секрет.

Бертольд почесал затылок. Идея показалась ему дикой, но авторитет «мудрой южной няни» и моя собственная возросшая репутация сделали свое дело.

— А... а можно поподробнее про эту закваску? — осторожно спросил он. — И про ямы... Мы могли бы попробовать. Хуже-то уже не будет.

Я с радостью, все так же прикидываясь, что с трудом выуживаю детали из памяти, описала ему технологию. Выкопать траншеи, обмазать глиной, плотно укладывать скошенную зелень, добавлять закваску, герметично укрывать... Я делала акцент на том, что это «старинный метод», тем самым снимая с себя подозрения в новаторстве.

Бертольд, загоревшись идеей, немедленно организовал несколько крепких парней для рытья экспериментальных ям. Через несколько дней работа закипела. Я наблюдала со стороны, сдерживая улыбку. Они подходили к делу с таким энтузиазмом, словно это было их собственное открытие.

Прошло несколько недель. Бертольд, обычно сдержанный, ворвался в кабинет с сияющими глазами.

— Барышня! Та самая «квашеная трава»! Открыли яму — а там... Зеленая! Пахнет кисло, но звери едят с такой жадностью! Никогда такого не видел!

Он был в восторге. Я сделала вид, что приятно удивлена.

— Неужели нянины сказки и правда сработали? Как я рада! Значит, этой зимой волороги не будут голодать.

Новость о «секрете южной няни» мгновенно разнеслась по баронству. К Бертольду потянулись другие скотоводы, умоляя поделиться рецептом закваски. Он, чувствуя себя важным хранителем знания, великодушно делился, приписывая успех своей смекалке и моему «случайному» совету.

Я смотрела из окна кабинета на оживленный скотный двор. Теперь у меня была не только лояльность управляющих и крестьян. Теперь у меня была их вера. Вера в то, что даже самые странные мои идеи могут принести пользу. Я не просто управляла. Я внедряла технологии. Пусть и под видом забытых рецептов.

Это было еще одним кирпичиком в фундаменте моего влияния. И каждый такой кирпич делал меня сильнее, а положение Торвальда — все более призрачным. Он лежал в своей комнате, а его баронство училось квасить траву по рецепту няни из несуществующего мира. Ирония судьбы была поистине восхитительной.