Баронство в подарок (СИ)

Глава 23

Приглашение от Агнес пришло через неделю, как она и обещала. Не пышное, каллиграфически выведенное на пергаменте, а простое и деловое, доставленное ее личным гонцом. «Дорогая Гайдэ, если ты не занята, присоединяйся ко мне на обед. Будем говорить о каменных стенах и не только. Твоя Агнес».

Путь до ее поместья занял чуть меньше двух часов. Дорога была заметно лучше, чем в Рокорте — хорошо укатанная, с дренажными канавами по бокам. Я отметила про себя, что нужно перенять этот опыт.

Усадьба Врубель встретила меня не готическим замком, а изящным, светлым особняком, построенным в смешанном стиле — суровая силестанская основа была смягчена легкими арками и резными балкончиками, явно аджарского влияния. Сады вокруг были ухоженными, с аккуратными дорожками и странными, невиданными мной цветами.

Агнес вышла встречать меня сама, без свиты слуг. Она была одета в простой, но элегантный домашний халат из струящегося полотна.

— Войди, Гайдэ. Рада, что ты смогла выбраться из своего медвежьего угла.

Обед подавали в небольшом, солнечном кабинете, заставленными книгами. Еда была легкой и изысканной — запеченная рыба с травами, свежие овощи, какой-то незнакомый мне воздушный хлеб. Никаких тяжелых мясных пиршеств, обычных для силестанской знати.

— Ты, наверное, удивлена, — улыбнулась Агнес, заметив мой изучающий взгляд. — Я не отсюда. Я из Аджарии.

Она произнесла это просто, но я почувствовала, как во мне что-то встрепенулось. Аджария. Страна, о которой я читала в книгах Орвина как о месте, полном чудес и опасностей.

— Я была молодой, глупой и влюбленной, — продолжила она, отодвигая тарелку. — Встретила его на торговой ярмарке в приграничном городе. Карл... он был таким непохожим на наших чопорных, надменных дворян. Силестанец, но с открытым умом. Он интересовался нашими технологиями, нашим укладом жизни. Говорил, что Силеста задыхается в своих предрассудках. Я вышла за него замуж и уехала сюда. Думая, что это будет приключение.

Она вздохнула, и в ее глазах на мгновение мелькнула тень старой боли.

— Приключение оказалось сложнее, чем я думала. Здешние обычаи... отношение к женщинам... Мне потребовались годы, чтобы заставить слуг и управителей воспринимать меня не как «привозную диковинку», а как хозяйку. Карл защищал меня, сколько мог, но даже его авторитет не мог сломать вековые устои. А потом его не стало...

Она помолчала, глядя в окно на свои сады.

— Но я не жалею. Он оставил мне это место. И я буду управлять им так, как считаю нужным. По-аджарски.

— А как... по-аджарски? — не удержалась я от вопроса.

Агнес оживилась. Казалось, она давно ждала, чтобы кто-то спросил ее об этом.

— В Аджарии, детка, ум — не привилегия пола. Женщины учатся наравне с мужчинами. Я сама окончила академию в столице, изучала экономику и основы магической механики. Да, да, — она уловила мое удивление, — у нас не делят магию на «мужскую» и «женскую». Делят на прикладную и теоретическую. Любой, у кого есть способности и желание, может их развивать.

Мой мир перевернулся. Я сидела, стараясь не выказывать всего своего потрясения, и слушала ее, как зачарованная. Она рассказывала о повозках, движимых сжатым магическим паром, о светящихся шарах, освещающих улицы городов, о системе канализации и водопровода, работающей на сложных рунических схемах.

— Дороги... — продолжала она. — Ты заметила, по какой дороге ты сюда ехала? Она не просто укатана. Она имеет прочное каменное основание и дренажную систему, спроектированную инженерами-ритуалистами. Дождь ей не страшен. А все потому, что у нас считается: хорошая дорога — это не роскошь, а кровеносный сосуд государства. По ней течет торговля, а значит, и богатство.

Она говорила о логистике, о налогообложении, о городском планировании. Ее знания были системными, глубокими и невероятно практичными. Это была не тайная магия, доступная избранным, а технология, которую можно было постичь и применить.

— Но здесь... — она с грустью обвела рукой свой кабинет, — здесь любая попытка что-то улучшить наталкивается на стену. «Предки так не делали». «Женщине не пристало». «Магия — удел мужчин». Иногда мне кажется, что я пытаюсь пробить скалу собственным лбом.

— Я понимаю, — тихо сказала я. И я действительно понимала. Каждое ее слово находило отклик в моей душе. Я сражалась с теми же предрассудками, только с позиции местной, а не чужой.

— Но ты... ты другая, Гайдэ, — ее взгляд снова стал острым и оценивающим. — Я вижу это. Ты не просто отбиваешься. Ты строишь. Твои дороги, твои новые печи в деревнях... Это не спонтанные действия загнанной в угол женщины. Это план. И мне интересно, как далеко ты его простираешь.

В ее словах не было угрозы. Было любопытство ученого и надежда союзника.

Мы просидели до самого вечера. Она показывала мне свои книги, привезенные из Аджарии, с чертежами и сложными расчетами. Она объясняла основы магической механики — не как Элдор, с презрением к «грубой» силе, а как инженер, видящий в магии инструмент.

Уезжая, я чувствовала, что мое мировоззрение треснуло по швам. Я знала, что этот мир не похож на мой прежний. Но я не знала, что в нем уже существует нечто, так напоминающее научно-технический прогресс, просто в другой форме. И что женщина может быть не просто его наблюдателем, а творцом.

Агнес не просто стала моей подругой и наставницей в интригах. Она открыла мне дверь в другой мир внутри этого мира. Мир знаний, логики и возможностей. И я знала, что должна пройти через эту дверь. Потому что только так можно было построить не просто процветающее баронство, а нечто большее. Нечто, способное изменить правила игры.

Весть пришла, как удар грома: в Рокорт выезжает личный целитель королевы, маг Элиан, дабы «приложить все усилия для исцеления верного вассала, барона Торвальда, чье здоровье есть предмет нашей высочайшей озабоченности».

У меня похолодело внутри. Это был не акт милосердия. Это был расчетливый ход. Слишком громко зазвучало имя Рокорта в последнее время. Слишком много слухов о его неожиданном процветании потекло в столицу. Королева Алиана, моя «любящая» тетушка, решила удостовериться, что ее племянница не слишком увлеклась самостоятельностью, а ее планы в отношении брака с Фредериком и поглощения земель не рухнули из-за преждевременной смерти Регента. Она отправляла не следователя, а целителя. Ей нужен был живой, пусть и слабый, Торвальд у руля, а не я.

Фредерик ликовал. Его вечное брюзжание сменилось злорадным торжеством.

— Ну что, самозванка? — влетел он ко мне в кабинет, сияя. — Скоро отец снова сможет говорить! И ходить! И тогда все увидят, кто здесь настоящий правитель! А твои махинации всплывут!

Он был отвратителен, но не глуп. Он всегда подозревал, что я не просто «передаю волю отца», а управляю сама. И, видимо, догадывался, что не все доходы попадают в официальные отчеты. Я вела двойную бухгалтерию с самого начала. Половину реальной прибыли от продажи леса, серебра и «северного шелка» я аккуратно откладывала в потайной тайник за камнем в камине своей спальни. Это был мой фонд на черный день, мой шанс на побег, если все рухнет. Остальное честно записывалось как доход баронства и тратилось на дороги, зерно, инструменты и жалованье страже. Бумаги были безупречны, но Фредерик, судя по всему, чувствовал подвох.

У меня не было времени на его выходки. Нужно было готовиться. Главная проблема лежала на кровати в покоях Регента. Вильгельм Торвальд. Его тело ниже пояса было парализовано, но разум... разум оставался ясным и полным ненависти. Он все видел, все понимал и, без сомнения, мечтал о моменте, когда сможет все рассказать и вернуть себе власть.

Сиделка, немой кузнец Грон, был не проблемой. Он и правда не мог ничего сказать. Проблемой был Торвальд. И единственным решением была магия. Та самая сила, которую я дала себе зарок использовать на людях лишь в крайних случаях.

Я вошла в его комнату. Он лежал, уставившись на меня горящими глазами. В них читалось все: ярость, бессилие и жгучее ожидание. Он знал, что грядет проверка. Его час расплаты приближался.

Я не стала тратить время на слова. Он все равно не мог ответить. Я села рядом, положила руку ему на холодный, неподвижный лоб и закрыла глаза.

Это было самое отвратительное, что я когда-либо делала. Вторгаться в чужое сознание, насильно менять чужую память... Это было хуже убийства. Но иного выхода не было.

Я сосредоточилась, чувствуя, как энергия струится из меня, проникая в его разум. Я не просто внушала ему мысль. Я создавала воспоминания. Яркие, детальные, ложные.

«Он лежит в этой же кровати. Я подношу ему пергаменты, зачитываю вслух суть распоряжений. Он кивает, его правая рука, которую он может немного двигать, с трудом, но уверенно выводит на бумаге свою размашистую подпись. Все решения — его. Все успехи — его заслуга. Я — всего лишь послушный инструмент, его голос и руки».

Я вкладывала в этот образ всю свою волю, все свое мастерство манипуляции. Я заставляла его мозг принять эту ложь за правду, вплести эти фальшивые нити в ткань его подлинных воспоминаний о заточении и беспомощности.

Процесс казался вечностью. Я чувствовала, как его сознание сопротивляется, цепляясь за правду, за свою боль и обиду. Но я была сильнее. Сильнее отчаяния и страха за свое будущее. Когда я наконец открыла глаза, я была истощена до дрожи. Голова раскалывалась, а во рту стоял вкус пепла.

Торвальд смотрел в потолок. Но выражение его глаз изменилось. Ярость и ненависть никуда не делись, но теперь они были смешаны с растерянностью, с конфликтом воспоминаний. Он сражался сам с собой, и я надеялась, что внедренная ложь окажется сильнее.

Маг Элиан прибыл на следующий день. Он был воплощением холодной, аристократической мощи. Ледяной взгляд, безупречные манеры и аура такой магической силы, что воздух в комнате сгущался в его присутствии. Он был магом силы, причем такой мощи, по сравнению с которой мои скромные способности казались детской забавой.

Он проигнорировал и меня, и подобострастно лебезившего Фредерика, и направился прямиком в покои Регента. Дверь закрылась. Лечение заняло несколько дней. Элиан появлялся лишь для того, чтобы провести очередной сеанс. Он не задавал вопросов, не допрашивал слуг. Его задача была — исцелить, а не расследовать. Я проводила эти дни в мучительном ожидании, прислушиваясь к каждому звуку из-за двери.

Фредерик метался по замку, то заглядывая в покои отца (откуда его вежливо, но твердо выпроваживали), то пытаясь выведать у меня что-либо. Я хранила ледяное спокойствие, занимаясь бумагами и делая вид, что все под контролем.

Наконец, на четвертый день, Элиан покинул комнату Регента и объявил нам результат.

— Позвоночник стабилизирован. Нервные пути частично восстановлены. О полном исцелении речи не идет, но хроническая боль уйдет, а состояние улучшится. Он сможет сидеть с поддержкой, возможно, даже двигать пальцами на ногах. Но ходить... — Маг покачал головой. — Это маловероятно. Что касается сознания... — Он бросил краткий взгляд в мою сторону. — Оно ясное. Он понимает речь. Говорить ему все еще трудно из-за слабости, но отдельные слова ему подвластны.

Сердце у меня упало. Он сможет говорить. Пусть и с трудом.

— Отец! — ринулся к двери Фредерик. — Отец, ты меня слышишь? Кто все это время управлял баронством? Кто подписывал бумаги?

Я застыла, готовясь к худшему.

Из комнаты донесся хриплый, сдавленный, но совершенно отчетливый звук. Всего одно слово, произнесенное с огромным усилием.

— Я...

За ним последовало другое, выжатое из себя с яростью и обидой, но направленное не на меня, а в пустоту, на свою собственную немощь.

—...Подписывал...

Фредерик остолбенел в дверном проеме. Он обернулся ко мне, и на его лице было написано чистейшее недоумение и крушение всех надежд.

Элиан холодно наблюдал за этой сценой.

— Как я и сказал. Его сознание ясно. Он подтверждает, что участвовал в управлении. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло нечто, что я не могла интерпретировать. Было ли это одобрением? Или просто констатацией факта? — Ваша роль, баронесса, судя по всему, ограничивалась техническим исполнением. Вы делали это... компетентно. Королева будет довольна стабильностью в баронстве.

Когда он уехал, я заперлась в своей спальне и трясущимися руками достала из тайника тяжелый кожаный мешок с серебром. Я смотрела на него и чувствовала тошноту. Я выиграла. Отвела угрозу. Магия сработала. Торвальд, сам того не ведая, защитил меня. Но цена победы — грязное пятно на собственной душе — была ужасна. Я переступила черту, которую сама же и провела. Я не просто обманула его. Я изнасиловала его разум, подменив его волю и память. И оправдание «ради дела» звучало в ушах жалкой, ничтожной ложью. Я спасла баронство, но заплатила за это кусочком самой себя. И я не была уверена, что когда-нибудь смогу это простить.