Баронство в подарок (СИ)

Глава 34

Колеса экипажа выбивали уже совсем другой ритм — не тревожный и торопливый, как по дороге в столицу, а плавный, почти ленивый. Мы покинули суровые, поросшие синехвойником холмы Силесты и въехали в равнины, где воздух становился мягче, а в небе появлялось больше солнца. Казалось, сама природа отпускала нас, снимая с плеч невидимую тяжесть.

В этом новом, легком мире Эван расцвел, как растение, наконец-то перенесенное из тени на свет. Он стал моим неизменным спутником, моим личным переводчиком и, как он сам утверждал, «министром по делам хорошего настроения».

— Повторите за мной, мадам ван Дромейл, — говорил он, подъезжая к моему окну. — «Ашра мала-ри».

— Ашра мала-ри, — послушно повторяла я, коверкая непривычные гортанные звуки.

— Браво! — он хлопал в ладоши, приводя в легкое смятение своего валька. — Вы только что пожелали мне солнечного дня и благословения предков. Правда, с акцентом, от которого у моей бабушки, царство ей небесное, закружилась бы голова, но главное — старание!

Он учил меня не только языку, но и обычаям. Объяснял, почему в Аджарии пожимают руку не один, а два раза — «первый раз как формальность, второй — как проверка искренности». Рассказывал о празднике Лунных Фонарей, когда весь город замирает в тишине, слушая, как поют хрустальные колокольчики, подвешенные к ветвям деревьев.

Его забота была ненавязчивой и точной. Он то появлялся с кружкой ароматного травяного чая, когда я выглядела уставшей, то незаметно подкладывал в мой экипаж новую книгу об истории Аджарии, то просто болтал о пустяках, не давая мне утонуть в размышлениях о будущем.

И что самое удивительное — это работало. Я ловила себя на том, что смеюсь над его дурацкими шутками, спорю с ним о значении того или иного аджарского слова и с неподдельным интересом слушаю его рассказы о столице Аджарии — сияющем городе Аль-Шарифе, где магия и технология переплелись так тесно, что уже невозможно понять, где заканчивается одна и начинается другая.

Наши вечера у костра стали для меня глотком свежего воздуха. Агнес, уставшая от дороги, часто удалялась рано, и мы оставались втроем: я, Эван и вечно молчаливый Райен.

Райен. Он был все так же незыблем. Он ехал впереди, его спина — прямая линия, отделяющая нас от горизонта. Он редко присоединялся к разговорам, ограничиваясь краткими замечаниями о маршруте или состоянии дороги. Но я все чаще ловила на себе его взгляд.

Это был не прежний, холодный и аналитический взгляд стратега, оценивающего ресурс. Это было нечто иное. Когда я смеялась, слушая очередную историю Эвана, я чувствовала его глаза на себе. Я поворачивала голову и встречала его взгляд. Он сидел чуть поодаль, у своего собственного маленького костра, и смотрел на нас. В его темных, невыразительных глазах читалась необъяснимая, глубокая тоска. Он смотрел на легкость, с которой его брат общался со мной, на мою отвечающую улыбку, и в его взгляде не было ни зависти, ни злобы. Была лишь тихая, одинокая грусть, словно он наблюдал за праздником, на который у него нет приглашения.

Однажды вечером, когда Эван отошел проверить своих вальков, я осталась сидеть у огня, грея руки о чашку с чаем. Райен сидел напротив, не двигаясь, его профиль был резким на фоне пламени.

— Вам с нами скучно, месье ван Дромейл? — спросила я, нарушая тягостное молчание. — Вы всегда так далеко.

Он медленно перевел на меня взгляд. Огонь играл в его зрачках, но не мог их согреть.

— Я не из тех, кто находит утешение в пустых разговорах, мадам.

— А вы уверены, что они пустые? — не сдавалась я. — Иногда именно в легкомыслии можно найти силу, чтобы не сломаться под тяжестью серьезности.

Он на секунду задумался, его взгляд снова скользнул в ту сторону, куда ушел Эван.

— Возможно, — наконец произнес он, и его голос прозвучал приглушенно. — Но это не моя дорога. Моя — следить, чтобы у тех, кто предпочитает легкомыслие, была возможность наслаждаться им. Без помех.

Он встал, отряхнул с колен несуществующую пыль и молча удалился в темноту, оставив меня наедине с треском костра и странным чувством вины, как будто моя растущая легкость была предательством по отношению к его вечной серьезности.

Эван вернулся, его лицо сияло улыбкой.

— Что, мой ледяной брат опять навевал меланхолию? Не обращайте внимания. Он питается ею, как вальки — свежей травой. А мы с вами, дорогая моя временная супруга, будем питаться… а вот и ужин несут! И, судя по запаху, чем-то гораздо более вкусным, чем меланхолия.

Я снова улыбнулась, но на сей раз улыбка вышла слабой. Я смотрела на двух братьев — одного, который нес свой крест молча и в одиночестве, и другого, который старался нести меня на руках через все тревоги. И я понимала, что наша общая дорога в Заморье вела каждого из нас к своему, отдельному берегу. И что грань между фиктивным браком и настоящей дружбой, как и грань между холодной долей и теплым участием, становится все призрачнее с каждым пройденным милей.

Сначала на горизонте появилось лишь зарево, неестественно ровное и яркое, без отсветов пламени. Оно росло с каждым часом, оттесняя бледные звезды и наполняя небо холодным, фосфоресцирующим сиянием. Я провела всю ночь у окна экипажа, не в силах оторвать взгляд, пока наконец утром перед нами не открылась долина, и я не увидела его. Аль-Шариф.

Это был не город. Это была вспышка рассудка в мире, который я считала погруженным в вечные сумерки суеверий и традиций. Башни, отточенные до игл, взмывали в небо, и их шпили не венчали кресты или гербы, а горели сферами чистого света. По улицам, широким и идеально прямым, бесшумно скользили экипажи без лошадей, сделанные из полированного металла и матового стекла, и лишь мягкое свечение под их днищем выдавало магическую природу их движения. Воздух был не просто чистым — он был стерильным, без привычной пыли и запахов, лишь с легкой озоновой ноткой, словно после грозы.

— Ну что, мадам ван Дромейл, — голос Эвана прозвучал как раз рядом с окном. Он слез со своего валька, чтобы идти рядом с экипажем, и его лицо озаряла та же гордость, с какой я когда-то водила гостей по своим отстроенным фермам. — Встречайте. Колыбель цивилизации, как мы здесь считаем. И, надо признать, не без оснований.

Я не могла вымолвить ни слова. Мой мозг, привыкший анализировать и раскладывать все по полочкам, отказался работать. Это было слишком. Слишком прекрасно, слишком фантастично, слишком… чуждо.

— Повозки на кристаллических ядрах, — пояснил Эван, следуя за моим взглядом. — Энергия солнца, накопленная в специальных кварцевых матрицах. Чисто, эффективно и не воняет навозом, что лично я считаю главным достижением.

Мы медленно двигались по широкому проспекту. Над нами, между башнями, висели мосты-акведуки, по которым не текла вода, а струился свет, переливаясь всеми цветами радуги. Вместо вывесок на зданиях сияли сложные движущиеся символы — магические глифы, понятные, видимо, каждому жителю.

— Это… не похоже ни на что, что я когда-либо видела, — наконец прошептала я.

— На то он и Заморье, — усмехнулся Эван. — Силеста для нас — это глухая, заснеженная провинция, где все еще верят, что мытье полов раз в неделю — признак роскоши. Добро пожаловать в будущее, Гайдэ.

Он назвал меня по имени. Без титула, без фамилии. В этом оглушительном великолепии это прозвучало как единственная знакомая и прочная вещь в рушащемся мире.

Особняк Ван Дромейлов оказался в одном из тихих, столь же безупречных районов. Он не был похож на силестанские замки с их грубой каменной мощью. Это была легкая, ажурная постройка из белого мрамора и стекла, утопающая в зелени висячих садов, которые цвели ярусами, вопреки всем законам природы.

Внутри не было и намека на уютный полумрак поместий Силесты. Просторные залитые светом залы, высокие потолки, от которых веяло прохладой. Стены не были украшены гобеленами — они сами были гобеленами, меняющими цвет и узор в зависимости от времени суда. Под ногами струился мягкий, теплый ковер, и я с удивлением поняла, что он излучает легкое, согревающее биополе.

Слуги в белых, струящихся одеждах молча встречали нас, их движения были отточены и эффективны. Ни поклонов, ни подобострастных взглядов — лишь вежливая внимательность.

Эван провел меня по анфиладе комнат, и каждая была чудом.

— Это оранжерея, — он указал на помещение под стеклянным куполом, где среди экзотических цветов порхали создания, похожие на колибри из чистого света. — Растения подобраны так, чтобы очищать воздух и гармонизировать пространство. А это — библиотека.

Я застыла на пороге. Полки с книгами здесь были лишь частью системы. В воздухе плавали голографические свитки, и стоило поднести руку, как текст оживал, а иллюстрации превращались в объемные, движущиеся модели.

— Здесь собраны знания со всего мира, — сказал Эван, наблюдая за моей реакцией. — Думаю, вам здесь понравится.

Наконец он подвел меня к двум высоким дверям из темного дерева.

— Ваши апартаменты. Мои — в противоположном крыле. У вас есть все необходимое. Если что-то понадобится, — он указал на изящный серебристый диск на столе у входа, — просто коснитесь этого и произнесите мое имя. Система свяжет вас со мной.

Он не стал пытаться войти, уважая условия нашего договора даже здесь, в своем доме.

— Отдохните. Осмотритесь. Аджарская цивилизация может быть… подавляющей для неподготовленного ума. Если станет тяжело, я рядом.

Он ушел, оставив меня одну на пороге этих хором. Я медленно вошла внутрь. Апартаменты были огромны, красивы и… бездушны. Идеальная клетка, созданная по последнему слову магии и техники. Я подошла к огромной стеклянной стене, заменявшей окно, и уперлась в нее лбом. Стекло было теплым.

Внизу, в саду, я увидела Райена. Он стоял, глядя на какой-то сложный прибор в своих руках, его поза была такой же собранной и отстраненной, как и всегда. Он поднял голову, и его взгляд на мгновение встретился с моим через стекло. Ни удивления, ни приветствия. Лишь короткий, кивающий жест, словно он констатировал факт: «Да, вы здесь. Процесс идет по плану». Затем он развернулся и ушел вглубь сада.

Я осталась одна в сияющем будущем, в роскошной тюрьме, в роли жены и одновременно чужой. Город горел за стеклом, беззвучный и совершенный. Я была свободна. Но впервые за все время моего побега я почувствовала себя по-настоящему одинокой.