Зодчий. Книга VIII

Глава 15

Грузовики и автобусы шли один за другим. Совершенно разномастная техника, показывающая, что переезд был не совсем плановым и в ход шло всё попавшее под руку. Я стоял на холме, с которого просматривалась почти вся территория госпиталя. Сегодня выглянуло солнце, и кое-где снег даже подтаял под пока ещё греющими лучами. Однако всё равно пришлось одеваться потеплее. Ну и шапку на голову. Куда без шапки-то.

Василий Петрович Володин стоял рядом со мной, хмурый, уставший, но решительный. Кажется, новая должность всё-таки придала ему цель в жизни. По крайней мере, пока я ночью распределял иконы по узлам концентрации сигнала — он был всерьёз заинтересован происходящим, и у меня ни разу не возникло ощущения, что Володин примеряется к каждой толстой ветке в размышлениях о самоубийстве. А раньше, не совру, бывало.

Третьим зрителем был старший карантинный сотрудник — Александр Беляев. Это был крепкий крупный мужчина с массивными надбровными дугами. Натуральный отморозок с виду, однако при этом тихий и вежливый человек. Широкие ладони в простых утеплённых перчатках были засунуты в просторные карманы, а вот во рту дымилась сигарета. Левый глаз старшего карантинного сотрудника слезился, но всё равно не моргал.

Дорога с Малориты проходила в ста метрах от нас к югу, и вереница машин протянулась отсюда до самого госпиталя, где суетились работники, распределяя больных по корпусам. Никаких палаточных лагерей. Все здания с электричеством, с отоплением, с водоснабжением и оснащены по последнему слову техники.

Раздался звонок, и Беляев привычно схватился за телефон. Гориллобразный руководитель седьмого дивизиона всё время был с трубкой у уха и сигаретой в зубах.

— Беляев, — глухо сказал он, покосился на нас, но с места не сдвинулся. Нахмурился грозно, слушая доклад. После чего подытожил:

— Принял.

И убрал телефон обратно в карман, играя желваками.

— У нас накладка, — проговорил старший карантинный сотрудник, посмотрев на Володина. — Будет ещё четыре автобуса от девятого дивизиона. Проклятье. Найдёте место?

Насколько я знал, загруженность госпиталя Надежды была уже максимальная. Новые корпусы просто не влезут по концепции сети излучения!

— Михаил Иванович? — повернулся ко мне Володин. — У меня имеется летний лагерь отдыха, который пустует с сентября. Может быть, мы сумеем распределить людей там?

— Состояние неучтённых пациентов? — спросил я. Внизу чёрные фигурки людей объединялись в ручейки и растекались по белоснежным корпусам. Центральный блок, находящийся на перекрестье силовых потоков, пока пустовал. Туда направляли самых тяжёлых пострадавших.

К нему как раз подъехал белый фургон, задние двери распахнулись, и крепкий мужчина стал вытаскивать носилки. К машине же спешили сотрудники центрального. Я не смог разглядеть, кого именно потащили под защиту стен, но раз уже не ходит самостоятельно, значит, обращение не за горами.

И я и Володин при разговоре с новой руководительницей Карантинной Службы особенно подчеркнули необходимость изменения общего подхода к больным. Хотя центральный блок пришлось отдать под старые правила и согласиться на присутствие вооружённых сотрудников службы. Однако все палаты были автоматизированы и при активизации Скверны индивидуальные отсеки блокировались моментально, оставляя пробудившегося обращённого в каменной тюрьме, без риска для остальных пациентов.

Мера суровая, но я понимал, почему она нужна. Правда, по моим расчётам, прогресс осквернения на территории госпиталя был просто невозможен.

— У меня нет данных о состоянии больных от девятки, — вздохнул Беляев.

— Постарайтесь их найти, — твёрдо сказал Володин. — Полагаю, пациентов без явных признаков осквернения мы сможем временно разместить в летнем лагере. Я немедленно прикажу своим людям его расконсервировать.

— Вам потребуется моя помощь? — обратился я к нему, и Василий Петрович помотал головой, а затем взялся за телефон и отошёл, набирая.

— Насколько критичная ситуация на севере, господин Беляев? — воспользовался заминкой я.

Гориллообразный пыхнул сигаретой, не сводя взгляда с госпиталя внизу:

— Не имею права, ваше сиятельство. Простите.

Официально шли бои. Нешуточные бои. Известно было о крушении одного из небесных тихоходов, о просачивании монстров Скверны аж до Луги. Было упоминание о стычке в пригородах Ломоносова, но это могло быть и сеяние паники от оживившихся недругов Российской Империи. Мир на месте не стоял. Что одному война — другому шанс на получение баснословного приза. Политика — штука такая… Падающего — подтолкни.

Вон, высший бомонд тоже потряхивало. В сети проскальзывали вести о бегстве нескольких представителей знатных родов. Чуть меньше десятка аристократов, среди которых имена были известны даже мне, таинственным образом пропали и их уже списали на кровавый режим, дотянувшийся до соловьёв свободы. Внезапно арестовали графа Ивансона, занимающегося заказами Военного Министерства по оснащению средств связи. А ещё один вельможа из рода Чёлкайс, прежде занимавшийся экономическими вопросами государства, был найден в собственной ванной захлебнувшимся.

Его, конечно, тоже записали в жертвы Безумного Русского Императора.

Я посмотрел на часы и почему-то подумал о блокпостах Военного Министерства к востоку от моих земель. Бойцам там ни минуты покоя не выдастся ближайшее время. Колонны автомобилей различного назначения. И ладно Карантинная Служба… Этих в целом много по стране.

Сегодня ко мне должен был прибыть конвой Инженерного Триумвирата. Вместе с князем Столыпиным. Я очень хотел увидеть работу мастера по установке Конструкта, и потому торопился.

Володин закончил разговор, вернулся к нам, убирая телефон.

— Господа, я отдал все необходимые распоряжения. Но мне нужны гарантии. Только лёгкие случаи. Лагерь находится за пределами целебной сети графа Баженова, и мы можем лишь ждать, пока освободится место в госпитале. Если там окажется кто-то с серьёзной стадией, то последствия могут быть максимально неприятными, — сообщил он.

— Целебная сеть… — с сомнением проговорил себе под нос Беляев.

— Вы сами всё скоро увидите, — сказал я. — Гораздо важнее грамотная диагностика, господин старший карантинный сотрудник. Мы можем на вас рассчитывать?

— У нас лучшие диагносты, — коротко ответил гориллообразный, ни в коей мере не смутившись. — Тем более, что у вас там установлено современное оборудование от Тринадцатого Отдела. Справимся.

Да, Кадывкин на мою просьбу поделиться аппаратурой отреагировал со скепсисом, пока не узнал истинную причину. После чего выдал необходимые сканеры, которые смонтировали на главном входе в госпиталь. Ну и обещал поставить Орлова в известность о широте своей щедрой души.

Граф, кстати, так и пропадал где-то в районе Монголии. Надеюсь, хоть оттуда ничего к нам не попрёт. Не просто так он там столько времени…

— Что ж, Василий Петрович, — оторвался я от размышлений. — Полагаю, что больные в хороших руках. Оставляю вас и двигаюсь дальше. Если что-то понадобится… Что угодно! Тогда прошу сразу же сообщить об этом. А также хочу напомнить, господин Беляев, что там внизу пациенты, а не пленники.

Старший карантинный сотрудник скосил на меня бесцветный взгляд и качнул головой, одновременно пыхнув трубкой. После чего сипло добавил:

— Под вашу ответственность.

— Несомненно, — кивнул ему я и зашагал к машине. Меня ждал Злобек, напоминающий разворошённый муравейник. Инженеры Мерзавцева за несколько дней превратили выжженные Скверной леса в эшелонированную линию обороны. Вчера прибыл на усиление смоленский полк тяжёлой пехоты с двумя десятками Имперских Охотников. Последним я запретил вылезать за пределы моих земель, так как внешний периметр держали Вольные и мешать людям Вепря было бы просто неразумно.

Да и извечные трения между государственными Охотниками и их свободолюбивыми собратьями мне сейчас были не нужны. Поздно вечером мне позвонил лично Столыпин и попросил обеспечить дополнительную охрану на смежных участках. Так что и гвардия была задействована почти на полную. Туров вызывал даже находящихся в увольнении. Периметр моих земель не остался без защиты, но плотность её сильно уменьшилась. Впрочем, разведка Глебова тревогу не поднимала, да и аппаратура Тринадцатого Отдела возмущений не выдавала.

Я въехал на земли Злобека через влодавскую дорогу. Демонтаж поселения возле побеждённой нами «Царь-рыбы» почти закончился, зато на берегу, где погиб Хаски, возвышалась серебристая памятная стела, у подножья которой лежали цветы.

В кармане зазвонил телефон. Астахов. Признаюсь, один краткий миг во мне было сильно желание сделать вид, что я ничего не услышал и не заметил. Потому что о его реакции на изменение «Обращения» я знал только с ролика Черномора, и вид рвущего на себе цветные волосы гения резал ножом по сердцу. Ладно, примем удар на себя. Поговорить с недовольным творцом — то же мне, бином Ньютона.

— Баженов, — глухо сказал я в трубку.

— Михаил Иванович… Ваше сиятельство… Я видел. Я видел её. И оно прекрасно. Настолько прекрасно, что мне больно! — всхлипнул скульптор. — Только сегодня я увидел совершенство. Совершенство, которого не смог достичь самостоятельно. И которое никогда не сумею повторить.

— Вы слишком строги к себе, — произнёс я. Лица гвардейцев, находящихся в салоне вместе со мной, изображали полное равнодушие к разговору, однако, уверен, ни единое слово не будет пропущено и нужным образом интерпретировано.

— Нет-нет. Я знаю цену красоте. Я знаю этот дар. Это больше не моё творение. Это что-то новое, совсем другое… Я… Я хочу уехать, Михаил Иванович, — вздохнул Астахов. — Мне больно видеть это совершенство, к которому я совсем непричастен! Оно стало кровавой мозолью, а не объектом торжества.

— Никита… Можно я просто по имени, да?

— Что? Ах да… Конечно, ваше сиятельство. Конечно… — потерянно сказал творец.

— Никита, вы создали чудо, — мягко проговорил я, старательно подбирая слова. Люди с Талантом — это взрослые дети. Однако, может быть, именно такой подход и наделяет их произведения Эхом. Общество ждёт от них привычных ценностей: строить семью, дом, сажать деревья, заниматься карьерой и исправно платить налоги, а не рисовать, лепить и наигрывать что-либо на очередном музыкальном инструменте вместо нормального производственного труда. — Настоящее Чудо, которое вполне может изменить мир.

— Это не я. Я смотрю на него и вижу чужой талант, а не свой. Талант от господа! И я думаю, что, может быть, мне стоит найти человека, который это сделал и убить его. Просто из-за чудовищной чёрной зависти! Почему я не сделал ничего похожего, ваше сиятельство? Почему он сделал, а я нет?

— Это как-то слишком по-европейски, Никита, — пожурил я скульптора.

— Приятно, что вы понимаете меня, — признался тот. — Но, боюсь, вы не до конца это делаете. Я обещал вам закончить свою работу, но теперь в ней нет никакого смысла. Что бы я ни сделал — придёт другой человек и сделает лучше. Гораздо лучше. Я всегда буду оставаться в тени. Тогда зачем это всё? Зачем эти страдания? Я уеду в Сибирь, поселюсь в деревне староверов и буду жить спокойно и мирно. Оставлю в прошлом эти идиотские стремления. Потому что я ничего не добился и уже не добьюсь. Видимо, так хочет господь.

Я сделал себе пометку, что нужно связаться с Мариной. Никто так прекрасно не успокаивает творцов, как разбирающиеся в искусстве шикарные дамы. Пусть поработает с парнем.

— Никита, поверь мне, на территории Российской Империи я изучил работы всех скульпторов. Как думаешь, сколько из них получили моё приглашение поработать?

Пауза, а затем робкое:

— Сколько?

— Один, Никита. Всего один. И не пытайся повторить свой шедевр. Не ищи рецепты успеха. В тебе огромный талант. И мне он нужен. Да и не только мне, Никита. Он нужен человечеству. Твори то, что хочешь сделать, и не пытайся понравиться.

Один из гвардейцев скосил на меня взгляд, пряча в рыжей бороде улыбку. Наш внедорожник свернул в лес, миновав двоих всадников. Шенгальц и Сухой. Охотники проводили нашу машину взглядами.

— Правда? Вы на самом деле так считаете? — с надеждой спросил Астахов.

— Конечно!

С творцами сложно и одновременно просто. Главное — вовремя почесать за ушком. Поставить сердечко, похвалить. Иначе и правда возьмёт и по-европейски отравит Олежку-иконописца.

— Спасибо, ваше сиятельство. Мне стало легче, — собраннее ответил Астахов. — Рад, что мы поговорили.

— Всегда пожалуйста, Никита.

Мы остановились на посту военных. Дальше начинались изрытые поля с выросшими барьерами, чередами кольев и пахнущих едкими смесями рвов. Лес снесли подчистую. Техномант могилёвцев работал левее дороги, и несмотря на декабрь — лицо инженера блестело от пота.

— Тогда я попробую продолжить… Осмыслить и продолжить, — забормотал скульптор. — Хотя это бессмысленно. Я никогда не сделаю лучше.

— Попробуйте использовать порченое золото, — вкрадчиво посоветовал я. — Мне кажется, его сильно недооценивают.

— Не те оттенки. Слишком блёклые, не золотые, — уверенно сообщил Астахов и замялся. — Хотя… Я должен идти. Всего хорошего!

Он бросил трубку, и я про себя выдохнул, храня максимально невозмутимый вид.

Мимо потянулись укрепления, заполненные бронированными пехотинцами из Смоленска. Через каждые пятьдесят метров машина останавливалась, и в итоге я плюнул и решил продолжить путь пешком, утомившись от постоянного качения туда-сюда.

Милова уже была на месте, снова в военной форме, которая ей шла идеально, совсем не скрадывая фигуру. Наслаждаясь вниманием мужчин, она будто специально дразнила их плавностью движений и радующими взгляд видами.

— Юлия Владимировна, — поприветствовал я своего соглядатая и будущего коллегу. — Как ваше настроение?

— Ваше сиятельство, — ослепительно улыбнулась красавица с лукавым огоньком в глазах. — Вы выглядите уставшим.

Видимо, знает чем я ночью занимался.

— Это пройдёт. Волнуетесь?

— Михаил Иванович, ну какого вы обо мне мнения? — тряхнула шевелюрой Милова. — Разве вы волновались, когда принимали свой Конструкт?

— Очень, — признался я, чем слегка смутил собеседницу. Мимо проехало несколько всадников в красной броне охотников. Все в одинаковых закрытых шлемах с узкими прорезями. Футуристичное средневековье. У одного из бойцов на забрале была намалёвана оскаленная улыбка, а из смотровой щели словно стекала кровавая слеза. Следом проехал небольшой внедорожник с угрюмыми солдатами. Милова завела руки за спину и покачивалась на носках, расставив ноги на ширину плеч.

— Хорошо. Да, Михаил Иванович, я волнуюсь, — призналась она. — Но всё будет отлично.

— Не сомневаюсь.

Процессия Инженерного Триумвирата недавно пересекла мои границы, и массивная платформа, водружённая на огромный армейский тягач, двигалась по свежепроложенной дороге к точке установки Конструкта. Таких приехало три штуки, с разными интервалами. В каком именно находилась вершина инженерной мысли — мне было неведомо.

Равно как и потенциальному противнику. Вдалеке слышался шум работы вертолётов. К Изнанке они не приближались, но территорию контролировали, готовые открыть огонь при малейшей опасности.

Я чувствовал мощь бьющего в небо Колодца, и, пользуясь моментом, прогонял силы по контуру, раз выдалась такая возможность потренироваться.

Несколько чёрных внедорожников прибыли первыми, и десятки арканистов, уже знакомых мне, профессионально рассредоточились вокруг Колодца, напряжённо наблюдая за любым сторонним движением.

И за нами, надо сказать, тоже. Когда периметр был обозначен, как контролируемый, из четвёртой машины выбрался на улицу уже знакомый мне Столыпин. Ему помогали выйти сразу двое охранников, и когда упакованный в тёплое пальто тучный представитель Триумвирата утвердился на ногах — одарённые поспешно отступили.

Князь поёжился, глядя по сторонам, задрал воротник и, опираясь на трость, зашагал в нашем направлении. Столыпин посмотрел мне в глаза и улыбнулся, как старому знакомому. И пока он шёл ко мне, то на дороге за его спиной появился огромный тягач с белым контейнером.

Автомобиль словно вырастал из-под земли, и с каждым мигом фигурка толстого князя становилась всё меньше и меньше.

— Кажется, мы стали часто встречаться, Михаил, — сказал Столыпин, приблизившись, и протянул мне руку. Милова, застывшая справа от меня, прекратила дышать, с восторгом наблюдая за князем.

А вот тот её словно не замечал.

— Рад снова видеть вас в наших краях, ваше сиятельство, — ответил я на рукопожатие.

Столыпин придирчиво оглядел меня, словно сравнивая с невидимым эталоном.

— Читал ваши схемы, — вдруг сказал он. — Изучал их детально. Никогда прежде ничего подобного мне не попадалось. Вы большой талант, Михаил. Не думали покинуть фронтир и всецело заняться наукой?

— Вы мне льстите, — чуть поклонился я. — Но мне кажется, что моё место здесь.

— О нет, не льщу… Совсем не льщу… — задумчиво пробормотал князь и грузно, отдуваясь, повернулся к приближающемуся тягачу. — Ну что, встречайте. Гордость Российской Империи!

Я нахмурился. Кузов машины был выполнен из изолирующего сплава, но чем ближе был Конструкт, тем чётче у меня появлялось ощущение неминуемой беды. Словно сам воздух в Злобеке изменился.

Вот только кроме меня никто не встревожился.

И это дурной знак.